Главная Марафон!
26.09.2017

Саша Сеченова «Не жалейте о нас» (отрывок из книги)Статья

Свернуть налево, пройти сто метров, повернуть направо, подождать, пока загорится зеленый, машин нет, повернуть налево и идти вперед, пока за кронами деревьев не покажется темная крыша.
Ее силуэт пробивался сквозь очертания голых веток, освещенных пас-мурным небом. Я чувствовала, как на мою голову мягко ложится первый снег, и те снежинки, которым повезло меньше, растворяются в грязи асфальтовой дороги.
Я всегда замечала Жака еще издалека. В тот день на нем была теплая черная куртка, и вокруг вился сигаретный дым, поднимаясь и растворяясь в воздухе, словно снег на земле. Жак стоял, облокотившись на машину свободной рукой, и смотрел то на небо, то на грязь перед забором.
«Этот город совсем не живописный, здесь мало чего снимать, только если разруху. Наверное, это мне в нем и нравится», — когда-то давно сказал мне он. Он был француз и смешно произносил букву «р», но этот город, сплошь и рядом усеянный непростительно большими зданиями, так подходил ему. Улицы были настолько широкими, а фонари настолько длинными, что ничуть не странно, что в этом многомиллионнике люди умудрялись быть одинокими.
— Привет, — произнесла я и остановилась в метре от Жака.
Мне было неловко подходить ближе. Казалось, он может сделать шаг назад.
— Привет. Погода кошмар, верно? — Он затушил сигарету о бачок, стоявший рядом, и открыл передо мной дверь черной машины.
«Похоже на заботу», — подумала я, когда справа от меня раздался хлопок.
Жак сел за руль и, нажав на рычаг, выехал с обочины узкой дороги. Мы двинулись в сторону центра, и я была почти уверена, что он, как и я, смотрит на снежинки, которые спадают на лобовое стекло.
— Разве погода кошмар? — спросила я спустя минуту.
Я услышала, как он усмехнулся и покачал головой.
— Ты права, выглядит неплохо. Зима так скоро.
— Поскорее бы все улицы завалило снегом, я буду снимать круглые сутки.
— Не могу с тобой не согласиться.
Молчание. Я краем глаза смотрела на его руку, которая мягко лежала на руле. «У него красивые пальцы».
— Мы пойдем фотографировать вместе? Я имею в виду, когда выпадет снег.
— А тебе хотелось бы?
Светофор загорелся красным светом. Машина остановилась. Улица, по которой мы ехали, была уже не такой пустынной, и перед лобовым стеклом, сливаясь со снежинками, туда-сюда проходили люди. Я знала, что снаружи было ужасно холодно, но по машине разлилось приятное тепло, и мне казалось, что дело не в отоплении, а во мне.
— Да.
— И что бы ты сняла?
Оранжевый цвет светофора.
— Я бы сняла… Я бы сняла людей, стоящих на остановке, я бы сняла замерзшие качели или сквер, заваленный снегом, где кто-то кого-то ждет.
Зеленый. Машина дрогнула, и мы снова двинулись вперед.
— Грустновато звучит.
— Мне нравится грусть.
Я тут же захотела забрать свои слова назад. Это прозвучало по-детски. Юношеский максимализм, слезы без причины и осенние депрессии — идиотка. Другой взрослый наверняка бы посмеялся или сказал нечто вроде: «Это пройдет».
— Да, мне тоже.
Я посмотрела на его лицо. Жак прижал пальцы к подбородку, а локтем оперся на кожаный подлокотник. Его глаза неотрывно смотрели на дорогу, и в только что произнесенных словах не было ни доли насмешки.
— Почему?
— Почему? — его бровь озадаченно выгнулась. — Наверное, потому же, почему и тебе.
— Ну так почему?
— Счастье однобокое. Яркое, но однобокое. О нем нечего сказать. Человек, пытающийся объяснить свое счастье, выглядит как идиот, разучившийся говорить. А грусть — это другое. Грусть тянет нас вверх. Человек становится старше, оттого что много грустит.
— А нельзя быть счастливым и взрослым одновременно? Ты говоришь так, словно все счастливые и радостные — круглые дураки.
Я усмехнулась, но на деле мне стало страшно. Из его слов следовало, что счастье — это что-то непростительно глупое. И если ты хочешь расти, то обречен на вечные страдания. А мне хотелось жить.
— Можно. Но только в том случае, если за твоим большим счастьем скрывается большая грусть. В противном случае ты не закончен.
— Значит, я все делаю правильно.
— Правда?
— Да. Я счастлива. Действительно счастлива. Возможно, впервые в своей жизни счастлива. Но в то же время, бывает, мне кажется, будто я умираю. И самое страшное в такие моменты, что мне это нравится, и где-то глубоко внутри я всегда этого очень жду.
— Поздравляю, — с ухмылкой произнес он.
— С чем?
— С тем, что ты знаешь, в чем твое счастье. Я совру, если скажу, что это пройдет. Правда заключается в том, что это не изменится ни через пять лет, ни через десять, ни через пятьдесят. Ты такая, и тебе с этим жить.
Дорогу все больше заметало снежными комьями, которые тут же таяли и растворялись в лужах, разбрызгиваемых колесами спешащих машин. Город стал еще серее, оттого что нечто сверху пыталось окрасить его в белый. Снег пошел чуть раньше своего времени, и вот что из этого вышло. Все слилось, смешалось, и в конечном итоге не вышло ровным счетом ничего. Люди стали еще злее, тротуары еще грязнее… Мы часто думаем о том, что для многих вещей уже слишком поздно. Поздно жениться, поздно работать, поздно идти гулять. Для всего это слишком поздно. Мне кажется, люди забыли, что есть вещи, для которых слишком рано. Есть такие изменения, которым еще не нужно случаться, и такие люди, для которых еще не время становиться теми, кем они хотят стать.
— Я видел тот снимок, что ты послала на конкурс. Отбор уже начался.
— Да, спасибо за камеру и штатив, — неловко ответила я.
— Расскажешь мне когда-нибудь, почему крыльцо моего дома для тебя время?
— Да. Когда-нибудь. Расскажу.
Это прозвучало как обещание. Обещание на будущее. Будущее, в котором я слишком сильно сомневалась.