Главная Марафон!
Glavred

Glavred

20.10.2017

Поняв, что от Макса она ровным счетом ничего не добьётся, Алиса Константиновна встала с кресла, оставив пиджак, и продефилировала по кабинету в направлении стола с ящиком. Попутно немного поглядывая на своё отражение в зеркальных дверцах шкафов. Её движения были резковатыми, но при этом грациозными, фигура если не идеальна, то очень близка к таковой. Спину она держала прямо, подбородок — немного задранным. Черты лица были такими же точёными, как движения: большие синие блестящие глаза, остренький и немного курносый нос, аккуратный подбородочек, высокий лоб, скрывающийся под волной белокурых волос.
Она знала, что вещи могут быть куда более многословны, чем их хозяева. А предметы искусства всегда интересовали её несколько больше, чем люди.
– Макс Крестовский. По поводу вещей. Мне вас Владислав Игнатьевич порекомендовал, — прорвался наружу голос Макса.
– Овидий «О природе вещей». Крестовский «По поводу вещей», — безучастно сказала Алиса Константиновна. — Да, припоминаю. Но я вообще-то не ждала вас так рано.
Макс выдохнул и приготовился начать свою речь. Алиса опять прервала его порыв:
– Вам дед оставил в наследство дом. Здесь, где-то под Питером. Скорее всего, вы решили его продать, потому как, судя по вашему легкому акценту и фэшн-луку, проживаете явно не в России. Дом наверняка требовал ремонта — начали работы, в ходе которых… — Тут она подняла крышку ящика и запнулась, потом продолжила: — В ходе которых были обнаружены разные вещи.
Макс тем временем пребывал в состоянии умственного паралича. Вначале сказать что-либо было невозможно — Алиса заполняла всё временное пространство словами, а теперь говорить что-либо было незачем, потому что про него здесь всё знают. Но тут, однако, он почувствовал, что просто обязан как деловой человек, как личность и, в конце концов, как мужчина взять инициативу в свои руки. Или хотя бы попытаться.
– Нашёл. И честно говоря, всё выбросить хотел. Владислав Игнатьевич сказал, что старинного много, и может, что-то из этого имеет смысл выставить на аукцион.
– Логично, — продолжала Алиса Константиновна, — а в ящике, скорее всего, какая-то часть вашего антиквариата мне для примера.
– Да, — протянул Макс и подошел к столу.
Алиса, подняв одну бровь, наблюдала за процессом, попутно вспоминая, где же она могла видеть этого человека раньше.
Но главное, что ее занимало: это старательная попытка скрыть любопытство, терзавшее её с самого начала — ей было безумно интересно, что в самом деле хранит в себе ящик. То, что там что-то ценное она уже чувствовала.

Комментариев нет
18.10.2017

Это была величественная картина — белое на белом. Как «Первое причастие» Альфонса Алле. Белый широко раскинувшийся трехэтажный особняк с конусообразной крышей, полукруглыми мансардными окошками и массивными колоннами под балконом, белые скамейки вдоль главной аллеи, которая угадывалась только благодаря посаженным вдоль нее туям, белый фонтан в виде обнаженной античной девушки с кувшином на плече. Вокруг них — черные паукообразные монстры: деревья и кустарники.
Посовещавшись, мы решили проникнуть в дом. Поскольку вероятность нашей скорой смерти от переохлаждения была не менее высока, чем вероятность того, что дом поставлен на охрану. Обойдя по периметру, ткнулись в каждое окно, в каждую дверь. Тщетно.
Парни очень смешно, но безрезультатно попытались забраться на балкон. Якушин залез на Герасимова и, пыхтя как паровоз, принялся карабкаться по широкой и скользкой колонне, немного приподнимаясь, но снова съезжая вниз. Затем они поменялись, и Герасимов, не удержавшись, с первой же попытки улетел прямо в сугроб. Это происшествие было единственным, немного улучшившим настроение. Петров так хохотал, что едва увернулся от смачного пинка благополучно восставшего из снега, но жутко злого Герасимова.
А через несколько минут в серой пелене сгущавшихся сумерек от корявых стволов деревьев отделилась одинокая фигура и, мерно покачиваясь, неуклюже, но зловеще заковыляла к дому. Нам явился разозленный Марков с запотевшими очками и грубо обозвал нас бесполезной амебоподобной массой, которая может только развлекаться. Якушин предложил подсадить его на столб, чтобы он доказал собственную состоятельность и принес пользу обществу. Тут уже развеселился Герасимов, припоминая успехи Маркова на уроках физкультуры.
Хотя лезть на балкон Марков отказался, свою состоятельность он доказал. Походив вокруг дома, постояв под окнами, полазив по сугробам центральной аллеи, он обнаружил подземный гараж, въезд в который был так засыпан снегом, что в наступавшей темноте не угадывался.
Кое-как раскопав руками узкий проход, мы пролезли под навес. Шансы открыть гаражные ворота были мизерные, но иногда в жизни происходят странные и счастливые стечения обстоятельств. При ближайшем рассмотрении оказалось, что из-за образовавшейся наледи створки гаражных ворот смыкаются неплотно. Якушин, достав зажигалку, стал растапливать и отбивать ледышки. И когда нам удалось пробраться внутрь, пояснил, что гараж заперт не был. Но это уже никого не интересовало.
Якушин зажег яркий фонарик на телефоне, Петров — подсветку на камере, и мы пошли обследовать огромный гараж, забитый всякой всячиной, от инструментов и старых колес до груды пустых пластиковых бутылок. В глубине обнаружили металлическую печь с большущей стальной трубой и два огромных, присоединенных к ней бака, а в другом углу — здоровенный генератор. Герасимов сказал, что если попробовать его запустить, возможно, появится свет, а если затопить печь, к утру нагреется весь дом.
К моему неописуемому восторгу, зажечь свет удалось. Тусклый, мерцающий, темно-желтый, он принес огромное облегчение и надежду, что нам удастся выжить.
За одной из двух дверей в конце гаража оказалась лестница, и мы один за другим осторожно поднялись наверх. Узкие коридоры, множество дверей, мрак, холод, запущенные нежилые комнаты рождали леденящее тягостное чувство, а от каждого шороха раздавалось жутковатое эхо. Примерно таким мне представлялось мертвое царство Аида.
К счастью, на первом этаже мы нашли небольшую кухоньку и там, о чудо, — обыкновенную газовую плиту на четыре конфорки, которая приветливо зажглась, стоило Якушину повернуть вентиль и чиркнуть зажигалкой.
Мы слетелись к этой плите, чтобы над ее желто-синим пламенем отогреть еле гнувшиеся пальцы. Минут десять стояли, будто совершая страшный сектантский обряд. Темные сосредоточенные лица с прыгающими отблесками огня, зловещие и таинственные черты, блестящие глаза, надвинутые на лбы капюшоны и шапки.
— Дети Шини, — вдруг хрипло прошептал Петров, — готовы ли вы переступить край реальности, чтобы вернуть неприкаянный дух Кристины Ворожцовой и восстановить справедливость?
— Мы готовы, — таким же замогильным голосом отозвалась я.
— А знаете ли вы, что вам предстоят ужасные испытания? И есть опасность раствориться, исчезнуть, сойти с ума или навеки потерять покой.
— В этом жестоком и страшном мире нет ничего более ужасного, чем подтягивание на турнике, — Герасимов демонически осклабился, с вызовом глядя на Маркова.
— Или контрольной по математике, когда у тебя все извилины прямые, — в стеклах Маркова, точно в глазницах, мистически трепетали два синих костра.
— Или когда ты стремный ботан и очкарик.
— Или примитивный баран и каланча.
— Или сопливый маменькин сынок.
— Или мальчик для битья.
Они оба говорили спокойно, поэтому получалось смешно.
Якушин сказал, что нужно возвращаться к машине за Настей и Амелиным, которым точно не весело. Только вначале Петров должен отдать Насте ботинки.
И мы пошли искать для Петрова если не обувь, то хотя бы то, чем можно закутать ноги.
Вначале наткнулись на туалет и ванную. А потом в холле, возле центральной двери, Марков отыскал большущую гардеробную с кучей старых курток, телогреек, спецовок, а под ними — вперемешку пластиковые синие шлепки, сбитые грязные сапоги и, наконец, настоящие серые валенки. Одежда валялась небрежно, и возникло впечатление, что кто-то специально здесь все переворошил.
Вскоре выяснилось, что бардак царит повсюду: и на кухне, и в огромной столовой, и в хозяйственной комнате. Дверцы большинства шкафов были распахнуты, полки пустовали. Стало ясно, что до нас здесь кто-то побывал и похозяйничал. Причем давно, потому что оставшиеся вещи успели покрыться приличным слоем пыли.
Как только мы поднялись на второй этаж, почти сразу попали в просторную залу с колоннами и большущим камином, обложенным плиткой. И, не сговариваясь, бросились в гараж за дровами.
В итоге ужинали, как настоящие дикари, рассевшись на полу возле камина, прямо в куртках, притащив со всего дома матрасы, одеяла и диванные подушки. Этот ужин, наверное, был самым вкусным в моей жизни. Немного отогревшаяся Семина в том же чугунном котле, на кухонной плите, милостиво приготовила странное блюдо — макароны с фасолью.
Амелин от еды отказался. Вошел, увидел камин, лег перед ним точно усталый пес, и пока мы ели, мозолил нам глаза. Ведь никто не может не смотреть на то, как горит огонь. Все остальное сразу отступает на второй план. Он не слепит, подобно белому фонарику на телефоне Якушина, а невольно притягивает взгляд. Даже если не собираешься смотреть, все равно смотришь и больше не чувствуешь ни пробирающего холода, ни бессознательного страха, ни мучительного одиночества. Ничего, кроме естественной яркости, опасного магнетизма и тепла, будто предназначенного только для тебя.
Настроение у всех было подавленное. Не хотелось ни болтать, ни строить планы, ни думать о завтрашнем дне. Мы слишком устали и намаялись.
Я пригрелась и, продолжая глядеть на огонь, почти задремала, как вдруг из состояния сладкого забытья меня вырвал лающий хрип Амелинского кашля. Он кашлял, не прекращая, то и дело пытаясь приподняться, чтобы хоть это остановить, но каждый раз, зайдясь в очередном приступе, падал, уткнувшись лицом в смятый комок своих вещей, служивших ему подушкой.
— Давайте положим его в другой комнате, — простонал Марков из-под капюшона. — У меня такое ощущение, что я ночую в туберкулезном стационаре.
— В другой комнате холодно, — сказал Якушин. — Вон, Настя спит. Нормально, ей ничего не мешает.
— А давайте накроем его чем-нибудь звуконепроницаемым, — предложил Петров. — Я видел в гараже брезентовые чехлы.
— А давайте вы меня сразу… сразу … — задыхаясь на выдохе, попытался ответить Амелин, но тут же сбился, захрипел и свалился в очередных конвульсиях.
Тогда я молча встала, отыскала пластиковый стакан, налила из чайника воды и отнесла ему.
Он приподнялся на локте, протянул руку, взялся за стаканчик и тут же начал давиться из-за нового спазма, попытался сдержаться, но рука дернулась, и стакан с водой целиком выплеснулся прямо на него.
— Извини, — прошептал он, вытираясь рукавом.

Комментариев нет
16.10.2017

Ребята занимаются делом: кто шалашики сооружает, кто ковыряет мерзлую землю без толку, но все же из снега делают брустверы вокруг выкопанных ямок. Все же занятие. К политруку сразу вопросы насчет еды. Ели¬то прошлым вечером, ночь топали, животы, конечно, подвело. Но кое¬кто уже костерики маленькие запалил, набил котелки снегом — будут кипяточком баловаться. Коншин с политруком присаживаются, снимают рукавицы, протягивают к огню руки, — вроде и телу теплее становится.
— Стопочку бы сейчас в самый раз, — говорит один из отделенных. — Для поднятия духа, — и поглядывает на политрука.
Но тот отмалчивается. Видно, другие у него сейчас мысли.
— Ну что ж, вижу — обустроились вы маленько, — поднимается он. — Настроение вроде бодрое… — Помолчав немного, политрук поворачивает голову к полю, вглядываясь в Овсянниково. Как ваша родная деревня называется? — обращается он вдруг к Рябикову, находящемуся, как всегда, при Коншине.
— Костенево, — отвечает тот с некоторым недоумением. — А что?
— Небось, такая же деревенька? И избы такие же? — продолжает политрук.
— Похожа…
— Так вот, товарищи… В бою будет страшно, очень страшно, но, чтоб этот страх перемочь, думайте¬ка вы вот о чем: Овсянниково — твоя деревня, в ней твои родные под немцами мучаются… Понимаете? Легче будет, страха меньше, а злости больше. Поняли, ребятки?
— Чего не понять, товарищ политрук, — отзывается Рябиков. — И так, глядишь на это Овсянниково, думаешь: русская деревня¬то, а под гадом фашистом. Сердце кровью обливается, мое же Костенево тоже под ним.
— Выбить надо гадов оттедова. Выбить! Это мы знаем, товарищ политрук, нас агитировать не надо, вы вот скажите: как с огоньком будет? Танки как, будут ли в поддержку? — ожесточенно говорит один из «бывалых» с седой щетиной на лице.
— Да, надо выбить, товарищи… Танки, по¬моему, на подходе. Будет, наверно, и артиллерийская подготовка. — Политрук обводит глазами бойцов и видит, что у всех один вопрос: сегодня ли в наступление? Но он и сам не знает, что решит начальство, поэтому замолкает.
— Что¬то вы не очень уверенно говорите, товарищ политрук, — начинает тот, с седой щетиной. — Я же вторым заходом на фронте. Кое¬чего повидал. Без хорошего огонька тут делать нечего. Видали, сколько их не дошло¬то? То¬то и оно…
— Скоро придет командир роты, он скажет точно, — политрук поднимается.
— Вас проводить? — спрашивает Коншин.
— Не надо.
Но Коншин все же провожает до оврага… Политруку за тридцать. Для Коншина — почти старик. Наверное, женат, имеет детей. До войны как будто работал кем¬то в райкоме, инструктором, видимо… У него красноватое обветренное лицо деревенского жителя, морщинистое не по годам. На формирование его прислали за неделю до отправки на фронт, и поэтому Коншин мало его знает, не так, как Кравцова, с которым почти полтора месяца вместе. Но по тому, как без колебаний перемахнул политрук овраг, видно — не трус.
И сейчас так же спокойно, как и в первый раз, перебегает он простреливаемое место, машет Коншину рукой и скрывается между деревьями на той стороне оврага.
Опять взвод без начальства. Опять все на плечах Коншина.
Надо бы дать приказ окапываться, но не знает он, оставят ли здесь или перекинут взвод. Да и не берут малые саперные мерзлую землю, хоть что делай! А ямки небольшие в снегу и так почти все выкопали, но толку от них чуть, одно самовнушение, ну и для порядка.

Комментариев нет
14.10.2017

За городом оказалось гораздо холоднее, чем в городе. Небо окончательно затянуло бледно-серыми тучами, поднялся порывистый ветер, и когда громыхающий поезд, мерно покачиваясь, умчался в мутную даль, оказалось, что на перроне, кроме нас, нет ни одного человека.
По другую сторону железнодорожных путей простиралось снежное поле: сумрачно-белая бесконечная простыня, сливающаяся с пасмурным тоскливым небом в невнятное единое ничто, без верха и низа.
Местный магазинчик напоминал разбитую и выброшенную на пустынный берег лодку. Обрадованный нашим появлением продавец, то ли киргиз, то ли узбек, тут же начал предлагать изюм и орехи, но мы сами не знали, что нам нужно, поэтому опять начались разногласия и препирания. Спорили минут десять, пока все парни, кроме Якушина, не вышли на улицу.
В итоге взяли два килограмма странной мягкой картошки, три батона белого хлеба, колбасу, две замороженные курицы, три пачки пельменей, макароны, сыр, пакет гречки, рис, консервные банки с лососем и тушенкой, сосиски, чай, семь сникерсов, три двухлитровые колы, молоко, кофе, арахис, чипсы, сухарики и бутылку коньяка.
Причем из-за последнего у Семиной с Якушиным разгорелась нешуточная ссора.
Настя сказала, что если они будут пить алкоголь, она никуда не пойдет. На что Якушин сначала отшучивался, мол, на ее долю тоже хватит. Но она уперлась как баран и неожиданно раскричалась на весь магазин, угрожая продавцу полицией, если он продаст нам что-нибудь хоть на градус крепче колы.
То, что Семина умеет так верещать, оказалось сюрпризом. В итоге, несмотря на паспорт, коньяк Якушину не продали, и он, обозвав Семину малолеткой и дурой, потребовал, чтобы она ехала обратно в Москву.
А когда вышли на улицу, все парни, кроме Амелина, который просто молчал, тоже стали ругаться и довели ее до слез. Но из-за холода все довольно быстро успокоились и двинулись в деревню через густой и мрачный хвойный лес.
В лесу было безветренно и пронзительно тихо, лишь где-то в глубине страшно поскрипывали замерзшие деревья. И, если бы не жизнерадостная болтовня Петрова, умудрявшегося одной рукой нести пакеты с продуктами, а другой снимать все вокруг, было бы, пожалуй, жутковато.
Но он, воодушевленный дикой природой, бегал, как счастливый пес на прогулке, и то обгонял всех, увидев на ветке птицу, то заглядывал под елки и собирал шишки, то сходил с тропинки и лез по снегу, чтобы художественно запечатлеть уродливо искривленные стволы деревьев.
Семина, вся заплаканная, с черными потеками под глазами, кое-как волоча свою сумку, обиженно плелась последней и выглядела убийственно несчастной.
Вскоре с неба посыпался мелкий колючий снег, и мы все стали не менее несчастными.
Особенно Амелин, который в своем легком коротком пальто и кедах дрожал как осенний лист. Однако, когда я бросала на него вопросительные взгляды, растягивал посиневшие губы в извиняющейся улыбке и кивал, дескать, «все хорошо». Но было ясно, что нехорошо. В один момент пришлось даже взять его за руку и потащить за собой.
Сначала он вроде обрадовался и сказал «спасибо», но потом принялся ерничать, что его никто никогда так не водил, и я решила больше никому не помогать.
Кое-как мы вышли к другому бесконечному полю.
Летом, по словам Якушина, через него до деревни вела тропинка, а сейчас все было покрыто толщей снега. Другой вариант — идти в обход, вдоль леса, по дороге, накатанной машинами, но этот путь мог занять не меньше часа.
И тут снова началось:
— Я через поле не попрусь, — категорично заявил Герасимов. — Мы там все поляжем.
— Ничего не поляжем, — заартачился Марков. — Просто сделать последний рывок.
Герасимов развернулся и медленно двинулся по дороге.
— Может, правда по полю? — я оглядела тяжелые сумки с продуктами.
— Я не смогу по полю, — сказала Настя. — У меня сумка такая.
— Эй, Осеева, идем со мной, — вдруг предложил Марков, протирая очки мокрым от снега носовым платком. — Мы их в два счета сделаем.
Его черные кудряшки колечками налипли на лоб, нежные щеки разрумянились, а без очков лицо выглядело неожиданно миловидным и юным. В этот момент от Маркова воодушевляюще веяло ребяческим оживлением и горячей решимостью.
— А давайте на спор, — обрадованно подключился Петров. — Марков с Осеевой пойдут через поле, а мы здесь. Кто раньше придет, тому приз.
— Что за приз? — поинтересовалась Настя.
— Твой поцелуй, — тут же нашелся Петров.
— Еще чего, — фыркнула Семина, но смутилась.
— Дурак, — пожурил его Марков. — Она с тобой в одной команде.
— Это неважно, — ответил Петров. — Если вы выиграете, Семина как представитель нашей команды вас целует, а если мы — ваш представитель. Понятное дело, что не ты, Марков.
— У меня другое предложение, Петров, — сказала я. — Те, кто выиграет, надают хороших пинков тем, кто проиграет.
— Я в ваши тупые игры не играю, — зло крикнул уже отошедший на некоторое расстояние, но все слышавший Герасимов.
И мы действительно разделились. Якушин, Герасимов, Петров и Семина пошли по дороге, а мы с Марковым поперлись прямиком через поле, как дебилы, которые не ищут легких путей. Потому что Амелин пошел с нами просто «за компанию».
Ветер в поле оказался дичайший. С меня сдувало и капюшон, и шапку, глаза слезились, руки мгновенно заледенели.
Пакеты приходилось волочить по снегу, но это оказалось не так легко, как мне представлялось. Сугробы были выше пояса, а снег забился не только в обувь, но и в рукава, и в карманы, и даже за шиворот.
Минут через пятнадцать тяжелых физических мучений я отчетливо поняла, что мы с Марковым — тупые и упрямые бараны, которые ради самоутверждения готовы биться лбом о стену.
А потом просто легла. Потому что у меня болело все, и сил — ни моральных, ни физических — не осталось. Голова гудела и полыхала жаром, в висках стучало сердце.
Здесь было еще тише, чем в лесу, и казалось, эта тишина вот-вот выдавит барабанные перепонки. Было даже слышно, как где-то звенят высоковольтные провода, как прошла очередная электричка, как тяжело дышит ушедший довольно далеко вперед Марков.
— Ты чего? — Амелин, едва держась на ногах, принялся меня тормошить.
— Нужно отдохнуть.
— Отдохнешь потом.
— Отстань, пожалуйста.
— Нет уж, давай вставай. Женщинам нельзя на снегу валяться.
Он кое-как выпрямился, собираясь меня поднять, но я предупредительно согнула ногу в колене, намекая, что если вздумает это сделать, я буду лягаться.
— Много ты знаешь. Сказала, отстань.
— Знаю, что ты можешь замерзнуть и заболеть.
— Заболеть? Вы с Семиной такие нежные создания: ах, можно заболеть, ах, можно умереть. Ладно, она хоть девчонка, а ты?
— А я не ввязываюсь в то, с чем не в силах справиться.
Эти слова прозвучали с таким неожиданным ехидством, что я, стиснув зубы, вскочила, отряхнулась и, пихнув его со злости в сугроб, поплелась догонять Маркова.
К деревне мы выбрались с малиновыми лицами, в куртках нараспашку и насквозь мокрые. Вышли и дружно повалились в снег у дороги.
К тому времени окончательно стемнело, и лишь где-то в глубине деревни, точно белая луна, горел одинокий фонарь.
Победа была за нами, но оказалось, что толку в ней никакого, потому что, куда идти дальше, никто не знал. И, если бы ребята не появились, через полчаса мы наверняка превратились бы в настоящие сосульки.
В первый момент Марков хотел высказаться, но когда стало ясно, что Герасимов и Петров еле идут, согнувшись под грудой сумок, а Якушин несет Семину на руках, желание возмущаться пропало.
Казалось, что главное — дойти до дома, а там все станет хорошо. Но выяснилось, что внутри было ненамного теплее, чем на улице. И пока Якушин минут двадцать возился, растапливая печку сырыми дровами, мы дружно тряслись от холода.
В большой комнате с печью стояли два потертых дивана, возле окна — круглый стол с чересчур белой для местной обстановки скатертью, в углу, на тумбочке с кривыми ножками, малюсенький телевизор.
В дальнем углу — широкая железная кровать, заваленная горой одеял и подушек. Семину кое-как водрузили на один из диванов и накрыли одеялом.
— Нам всем срочно нужен чай или кофе, — сказала я Якушину, который, сидя на корточках, подбрасывал полешки в уже ревущую оранжево-красную топку. — Где взять воду?
Тут он странно уставился на меня своими красивыми серо-зелеными глазами. Молча и пристально, будто хочет сказать нечто важное. Затем негромко, но ясно произнес:
— Блин.
— Что?
— Мы не взяли воду.
— На фига я с вами связался? — Марков с раздражением перерывал свои вываленные на диван вещи. — Можно было догадаться, что все будет совершенно не организовано.
— На фига вы ко мне прицепились? — вспыхнул в ответ Якушин, поднимаясь. — Не нравится — выметайся. И вообще, если кому-то холодно, жарко, душно, неудобно, или если у кого-то есть несовместимые с моей жизнью требования, может катиться на все четыре стороны.
— Слушай, Марков. — Герасимов, переодетый в джинсы и черную толстовку с красным логотипом «Рамштайна» на груди, намертво прилип спиной к печке и грелся. — Ты все не так понял. Ты — сам по себе, Саша — сам по себе, я — сам по себе, и все мы — сами по себе.
— Ничего подобного, — запротестовал Марков. — Пока мы — Дети Шини, мы не сами по себе. Правильно я говорю, Осеева?
— С Детьми Шини — это к Петрову, — тут же пресекла я.
Петров долго и тщательно вытирал пестрым кухонным полотенцем сумочку от камеры, но когда услышал свою фамилию, отвлекся, и его веселые глаза вопросительно замерли.
— А что такого? Нормальная игра. Ничем не хуже других. Я даже кино собираюсь снять «Одинокие странствия Детей Шини», или «Дети Шини: побег», или «Дети Шини на краю Вселенной». Там будет про всякие наши приключения.
— Какие еще приключения? — глядя исподлобья, переспросил Герасимов.
— Которые будут, — ответил Петров, точно это было само собой разумеющимся.
— Не нужны нам никакие приключения, — сказал Марков.
— Вы не понимаете! — пожалуй, чересчур пылко отреагировал Петров, обеими пятернями приводя примятые волосы в состояние привычного художественного беспорядка. — Никому будет не интересно смотреть кино про то, как вы на печке носки сушите, в носу ковыряете или болтаете всякую дребедень. В кино обязательно должно происходить что-нибудь интересное. Это вам не книжки читать, где можно какой-нибудь дуб на трех страницах описывать и еще на четырех отношение героя к этому дубу, и где, самое удивительное, это прокатывает. В кино все иначе.
Якушин громко и осуждающе вздохнул, потер стриженые виски, будто у него внезапно началась головная боль, и полез вытаскивать разную утварь из деревянного шкафчика рядом с раковиной. Вскоре он отыскал чайник, затем пошел на улицу и доверху набив его снегом, вскипятил воду.
Мы еще какое-то время были вынуждены слушать о творческих планах Петрова, который так возбудился разговором, что стало ясно: раньше он ни с кем так долго на эту тему не говорил.
Все, кроме Амелина, переоделись в сухие вещи, а мокрые развесили сушиться по комнате. Он же, не раздеваясь, сидел в наушниках, прислонившись к стене. И когда никто не смотрел, взгляд его больших темных глаз становился отрешенным и пустым, как бездонный колодец. Но стоило кому-то повернуться, как он тут же натягивал отрепетированную детскую улыбку.
Пришлось заставить его снять хотя бы кеды, потому что они были насквозь заледеневшие. Взамен Якушин выдал ему старые, разбитые и очень смешные круглоносые ботинки, наверное, еще дедушкины.
Потом мы с Петровым кое-как настругали бутерброды с колбасой и сыром и даже попробовали пожарить в печке сосиски, насадив их на вилки. Но они тут же благополучно сгорели и сухими угольками попадали в топку. Зато, благодаря этому, воздух наполнился ароматом жареного мяса, и на душе стало значительно теплее.
Петров включил телевизор. Целый час мы ждали, что скажут что-нибудь про нас, но ничего не сказали. Петров заметно расстроился, потому что очень хотел увидеть себя по телеку.
В жизни не думала, что доведется спать на настоящей печке, белой и большой, как в сказках. За пестрой шторкой обнаружился замечательный теплый угол с большой перьевой подушкой и двумя ватными одеялами.
Сняла узкие джинсы и с невероятным блаженством устроилась на лежанке. За окнами протяжно завывала метель, и от ее внезапных порывов стекла слегка подрагивали. Но в комнате было спокойно, светло и уютно, вкусно пахло дымом и нашими горелыми сосисками. Те, кто еще не спал, говорили тихо, вполголоса. Их разговор не мешал, а наоборот убаюкивал. Это были совершенно новые, непередаваемые и очень приятные ощущения.

Комментариев нет
11.10.2017

Пункт пропуска надлежало проходить по одному. Экипаж землян встал в очередь — к вылету готовилось ещё порядка десяти челноков. Ян немного нервничал, хотя внешне это не проявлялось. От осознания одного только факта, что он, землянин, пусть и тайно, но, наконец, увидит другие планеты, увидит звёзды из иллюминатора, исполнив мечту каждого землянина, сердце у него билось учащённо. Погорельский не мог прекратить думать об этом, он даже забыл, что может, применив телепатию, отвлекать оператора пункта пропуска от собственного состояния.
Когда подошла его очередь, Погорельский даже не сразу услышал, что молодая женщина, обслуживающая терминал, просит вставить его карту в разъём устройства.
— Вы меня слышите? — она обратилась к Яну повторно, и тот опомнился.
— Простите, я задумался…
— Вставьте, пожалуйста, карту в разъём.
Погорельский выполнил требование. По ту сторону, в «свободной зоне» их ждали уже прошедшие контроль Джон, Баргас, и Сюзанна. Оставались непроверенными только Погорельский и Клайфтон.
Вдоль прозрачной стены прогуливались «эсбэшники». В обезличенных шлемах, с автоматами в руках, в серой термоброне они выглядели устрашающе. Погорельский обратил внимание, что автоматы всё также открыто носятся в людных местах — солдаты держали их так, что в любой момент могли вскинуть их к плечу и вести прицельный огонь. Любая осечка в операции сейчас — и они окажутся уязвимы: у них нет ни оружия, ни брони… Ян понимал, что вся безопасность момента — на нём, на его способностях, которые не имели материального воплощения: лишь ощущения, чувства, мыслеобразы…
— Теперь приложите ладонь к сканеру.
— Прав… — Ян хотел было спросить: «Правую или левую?», но замолчал. Со стороны это могло показаться глупым или странным, ведь те, кто проходят пропускной контроль, точно знают какую руку прикладывать. Погорельский мысленно отругал себя за то, что не внимательно следил за проходом контроля всей предыдущей очередью. Биометрический сканер тоже не давал ответа на этот вопрос: большая чёрная зеркальная поверхность прямоугольной формы. Яну ничего не оставалось, как применить телепатию, и заставить не обращать внимания окружающих на то, какую руку он приложил, и приложил правую ладонь. Во всяком случае, если бы он приложил не ту руку, и это было бы критично для машины, он бы опять сослался на задумчивость.
— Вы прохо́дите, — оператор улыбнулась Яну, и он сделал то же самое в ответ.
Погорельский мельком взглянул в монитор пропускного пункта. На экране он увидел своё лицо и своё вымышленное имя: Рео́н Га́рнер. Ян поздно понял, что ему повезло — после того как Гарвич выдал ему сумку с вещами и документами она даже не удосужился посмотреть на них. И сейчас его вымышленное имя для него стало открытием. Погорельский лишь чудом не провалился. Ну что ж… Теперь никто не посмеет ему запретить передвигаться по изведанной части галактики. Он, здесь, в «свободной зоне», он готов к неизвестности. Внутри пространства, куда обычным землянам путь был закрыт, космопорт жил своей обычной жизнью. Вот группа пассажиров пассажирского челнока готовилась к посадке, созерцая расписание челноков, а вот экипаж грузового челнока ждал своей очереди вылета, перешучиваясь между собой и громко смеясь.
Челнок уже ждал их на лётном поле. Внутри их встретил, как он сам представился, Лок Ду́брин, и Погорельский без труда определил, что это азурец. Собственно, определить это мог любой землянин: Дубрин обладал серой, с серебристой отливом, кожей. Он открыл входной люк, и, не выходя наружу, пригласил их занимать свои места. Погорельский замешкался и, незаметно для остальных, за рукав оттащил Джона в сторону, под трап.
— Джон, что происходит?
— В смысле?
— Почему у нас в экипаже азурец?
— Это «свои».
Погорельский всматривался в глаза Джона, надеясь как-то выпытать из него нечто тайное.
— Ян, мы должны доверять ему.
— Джон, если начнётся какая-либо заваруха, я лично убью его.
Со стороны трапа послышался шум — подъехал робот убирать лестницу. Время взлёта неумолимо приближалось.
— Нам ещё с лихвой предстоит испытать этого, — ответил Джон и вбежал по трапу вверх.
Ян вошёл вслед за ним.
— Коллеги, я бы советовал занять места согласно штатному расписанию! — огласил кабину Лок. Взлетаем на автопилоте, но расслабляться не стоит.
Ян незаметно для азурца скосил взгляд в его сторону. Кажется — а ведь Ян умел определять это наверняка — ничто в нём не говорило о враждебности, тайной, либо скрытной. Это был мужчина среднего роста, с обычным, непримечательным лицом, если, конечно, не считать странным цвет его кожи.
Погорельский занял место за радиопультом, проверил системы, доложил о готовности. Вслед за его готовностью доложили и остальные, и Джон дал добро на взлёт. Диспетчерская система космического порта, приняв готовность челнока, дала команду «старт» и грузовой корабль «Спектр» начал свой медленный разгон.
Корабль взлетал в штатном режиме, начался отрыв.
По правому борту поднимался ввысь, так же медленно набирая высоту, второй челнок — «Нотрек» позволял стартовать двум кораблям одновременно. Ян наблюдал за ним, он почему-то неожиданно привлёк его внимание. И, как оказалось не зря.
Внезапно два огненных свища пронзили корпус соседнего корабля — один ударил в небо, второй в сторону «Спектра», а затем огненный шар разломил челнок пополам и его обломки, сменив траекторию первоначального полёта, стали падать на землю. Грохот взрыва, несмотря на звукоизоляцию, докатился и до кабины землян.
— Что происходит? — тихо спросил Клайфтон, сняв гарнитуру, — Так должно быть?
Джон не успел ответить. На радиопульте замигала лампочка экстренного вызова. Дежурный диспетчер вызывал «Спектр»:
— Это диспетчер «Нотрек». «Спектр», ответьте!
— Радист «Спектра» на связи, — Ян принял сигнал.
— Доложите обстановку! — мужской голос дежурного диспетчера требовал ответа и явно нервничал.
Джон по праву командира экипажа вклинился в разговор:
— Командир «Спектра» на связи. Взлетаем в штатном режиме.
Диспетчер замолк. Наверняка он не знал, что делать в подобных ситуациях. Взлёт продолжался.
Раскат грохота вновь докатился до кабины. Сначала один раз, а потом, уже стихая, резко перерос во второй.
— У нас взрывы на лётном поле! — диспетчер явно паниковал. Ян и Джон уже слышали грохот в динамиках. Похоже, в «Нотреке» творился ад.
— Наши действия? — спросил в рацию Джон.
Диспетчер взял паузу. Наверняка он хотел показать, что он уверен в себе и держит ситуацию под контролем. Он ответил:
— Пока продолж…
Диспетчер замолк. Вместо него в наушниках воцарился белый шум, а сразу вслед за этим финальный раскат грохота суровым басом докатился до челнока. Было очевидно, что последний взрыв уничтожил терминал.
Ян посмотрел на Джона, тот был невозмутим. Невозмутимость лишь подчёркивала: теракт в «Нотреке» — дело рук Лиловых.
Гарвич произнёс:
— Выходим на орбиту. Где-то на восьмидесяти километрах высоты наш полёт примет орбитальный диспетчерский пункт. Далее — по заданию.
Они приближались к «саркофагу». Челнок всё стремил свой полёт ввысь в полном радиомолчании, что было не характерно для стартующих с Земли кораблей. Лучи светового кокона всё ярче и ярче проступали сквозь атмосферу.
Джон снял с себя рацию, обратился к экипажу:
— Всем быть начеку. Наверняка будет стыковка и проверка личностей. Но всё должно пройти тихо. Всем изображать беспокойство. Если хотите — можете изобразить панику. Ян, прикроешь ментально?
Погорельский кивнул.
Но как прикрыть? Да если б знать, от кого… Он слышал только голос диспетчера, не видел его лица, не мог даже предположить в каком интерьере он находится. Но согласился. Может, если заставит необходимость, ему это удастся…
Через некоторое время он сообщил Гарвичу, что орбитальный диспетчерский пункт вышел с ними на связь и попросил переговоров с командиром судна. Джон надел на себя рацию, ответил.
— «Спектр», у вас всё в порядке? Есть ли у вас повреждения? — вопрос был нестандартен для диспетчера.
Обычно они просто пропускали челноки сквозь «саркофаг» и желали удачного пути. Но ситуация обязывала.
— Да, диспетчер, у нас всё в порядке.
Возникла пауза. Система с протонными торпедами была всё ближе, а диспетчер молчал. Нужно было разрешение на проход, иначе — торпедная атака и провал. Джон покраснел, так же, как горела красная лампочка на приборной панели, говорящая о том, что проход «саркофага» закрыт.
— Отлично, «Спектр»… Проходите систему… Доброго пути.
И — зелёный свет на индикаторе…
Ян взглядом проводил лучи, оставшиеся по бокам от челнока, потом снял с себя рацию и тихо, но так, чтобы все слышали, произнёс:
— Что ж, Джон, ради этого и стоить воевать…
Ян улыбался. Впереди была свобода, за которую ещё стоило побороться.

Комментариев нет
10.10.2017

Привезли новенького. Это был щупленький, светлый, бритоголовый парнишка лет шестнадцати, покрытый прыщами и корявыми, самодельными наколками. Из-за каких-то разногласий звали его то Миша, то Ваня. В паспорте было одно имя, во дворе другое. У нас его все так и звали Миша-Ваня. Впрочем, звать его часто не приходилось, так как в детском доме он был редким гостем, скорее только числился на бумажках. И не только в наших картотеках, но и в постоянной базе розыска полиции.
Парень состоял на всех видах учета, имел условную судимость, какое-то время сидел в детской колонии. Зачем его оттуда выпустили досрочно, было совершенно непонятно, так как даже он сам признавался: «Там нормально кормили, и я там хотя бы учился. Там нельзя не учиться. Учитель за решеткой стоит что-то диктует. У нас между рядами менты ходят, если не пишешь ничего, лупят дубинкой. Так что, приходилось все писать. А в этих школах че? Можно учителя на х.. послать и ничего не будет. Я туда даже и не прихожу».
Здесь стоит оговориться, что попасть в колонию подростку не так-то просто. Нужно это заслужить, успешно обойдя всю систему «покрывательств». В первую очередь, чтобы не запятнать репутацию, мелкие проступки трудных подростков покрывает сам детский дом. Когда «грязные дела» подростка становится невозможно скрывать, а он и не думает исправляться, начинают ставить на всевозможные учеты. Комиссии по учетам, чтобы лишний раз не напускать тень на свою работу, также держат подростка до последнего, давая ему шансы исправиться. Думаю, теперь несложно представить, каким нужно быть человеком и что натворить, чтобы обойдя всех добрых дядь и теть, все же угодить в колонию.
Впервые Мишу-Ваню привезли в мою смену, меня предупредили, чтоб я с него «глаз не спускал». Ходил он постоянно одетый в несколько толстовок, штанов и обязательно на спине рюкзак – «все свое ношу с собой». А еще точнее я назвал его стиль «на низком старте». По приезду он сразу же обследовал все окна и двери, через которые можно убежать, и время от времени на них косился. Но прошло полдня, он с кем-то пообщался, снял рюкзак, переоделся в более легкую домашнюю одежду и подошел ко мне.
– Мне вот пацаны сказали, что вас уважают и от вас лучше не сбегать. Я хочу, чтоб вы просто знали, как только ваша смена кончится, меня здесь не будет, это сто пудов.
На следующий день мне сообщили, что Миша-Ваня, действительно как-то убежал. Во время розыска, который длился около месяца, меня однажды вызвала к себе замдиректора Л.Н. и попросила:
– Володь, там на Мишу-Ваню надо характеристику написать для розыска. Напиши что-нибудь?
– Так, что я могу написать? Он не был моим воспитанником, я с ним и общался-то минут пять-десять всего.
– Эх, действительно. Ладно, будем сами что-нибудь думать, – разочарованно протянула Л.Н., а потом добавила. – Хотя, слушай. Вот ты немного пообщался с ним, может чего заметил за ним положительного?
– Не заметил, – категорично отрезал я. – Парень совершенно испорчен. В школе не учится класса с третьего. Наркотики, алкоголь, воровство, судимость. Состоит в скинхедских группировках, на руках фашистская символика набита. Это полностью асоциальный тип. Зачем вам его положительные качества?
– Да все потому, что нельзя в характеристике только негатив писать, в человеке обязательно бывает что-то положительное. Вот, может, думаю, ты чего нашел? Потому что мы тут совещались и тоже не нашли. Но ведь не может же быть такого!
– Хм, – немного подумав, вспомнил я. – Есть одно положительное качество у него. Он честный и слово свое держит.
– Правда?
– Ну, да. Вот сказал мне, что при мне не убежит, а на следующий день его уже не будет здесь. И выполнил обещание, не обманул.
– Да уж, – ухмыльнулась Л.Н.
С выводами я поспешил. Когда парнишку нашли и привезли к нам, он, несмотря на все заверения и обещания, к вечеру ускользнул у меня буквально из-под носа. За все время работы это был первый побег в мою смену и мой первый поход в полицию с заявлением на розыск воспитанника. Впрочем, он же и последний. Мишу-Ваню найти больше не смогли.

Комментариев нет
09.10.2017

«Наш мир гораздо невероятнее и сложнее , чем нам кажется», — наверное, именно эту идею первой постарается донести до вас талантливый писатель Михаил Харит, если вам посчастливится вступить с ним в дружескую беседу. Человек глубоких и богатых взглядов, в своих работах он рассказывает читателям, как много в нашей жизни и во всём привычном, что окружает человека, неизвестного, недоступного и потрясающего. Реализуя свои идеи, он одновременно затрагивает такие области знаний, как философия, психология, мистицизм, эзотерика, история и даже религия. Не забывая и о постоянном подогреве читательского интереса – а делает он это, между прочим, на совесть!

«В жизни каждого из нас постоянно происходят невероятные события, из которых следует, что окружающая реальность неизмеримо сложнее нашего представления о ней. Мы освещаем мироздание слабенькими фонариками наших органов чувств и думаем, что случайно подсмотренное и есть тот мир, в котором живем. Но, ученые считают, что человек не воспринимает 95 процентов окружающего мира. Например, мы слышим звуковые волны частотой примерно от 8 до 20 000 Гц. Весь огромный мир за пределами этой частоты для нас не известен. Мы воспринимаем свет (электромагнитное излучение) в очень узком диапазоне от 380 до 780 нм. Все, что за этими пределами, для нас сокрыто. Мы не видим электромагнитного поля Земли, силу тяготения, радиоволны, радиацию и т.д. Если рядом с нами будет топтаться невидимый для наших чувств «слон», мы узнаем об этом лишь, когда он на нас наступит. И когда происходит что-то невероятное, не у всех есть смелость и желание поделиться пережитым, поскольку все, что не укладывается в привычное, многие полагают странной случайностью или даже сумасшествием. И лишь писатель может рискнуть и поделиться своим индивидуальным безумием с другими», — делится своими размышлениями об устройстве мироздания автор.

Михаил Харит – далеко не просто писатель! Уроженец Москвы, в течение своей жизни он сумел заслужить статус и российского учёного, и архитектора, и профессора, и даже стал доктором технических наук, также получив почётное звание лауреата нескольких государственных премий, в том числе за создание новых технологий строительства. Именно архитектура долгие годы играла ведущую роль в его жизни: работая как над собственными проектами, так и занимаясь углубленным изучением архитектурных стилей самых разных стран мира и методов их математического анализа, Михаил успел опубликовать несколько крупных работ в этой области. Три его тома Авторской Энциклопедии Архитектуры — «Новый век российской усадьбы», «Красивый дом. Архитектурные идеи разных стран» и «Знаменитые дома, замки, усадьбы» — увидевшие свет в 2001, 2005 и 2008 годах соответственно, сами по себе характеризуют своего автора как опытного профессионала и знатока своего дела. Недаром в 2003 году «The New York Times» назвала Михаила Харита одним из самых успешных архитекторов-строителей России!
Однако жизненный путь привёл Михаила и к несколько другой стезе – художественному творчеству на стыке весьма нестандартных жанров. Сам же автор свой выбор не считает таким уж неожиданным:

«В мире написано столько хороших книг, что их перечисление не уложится ни в какой список. Фолкнер, Стейнбек, Воннегут, Мережковский, Диккенс… Все они так или иначе повлияли на моё творчество. Почему же я выбрал именно этот путь? Выбор, собственно, был невелик. Сейчас публика читает детективы или фантастику. Я просто бросил монетку, выпала решка. В итоге получилась фантастика в жанре магического реализма».

Путь Михаила к магическому реализму начался не сразу. Изучая культуры других народов и историю их религий, вскоре он стал участником нескольких масштабных научных экспедиций. Побывав в Антарктиде, на Египетских пирамидах и у Мёртвого моря, он также посетил десятки археологических раскопок на территории Израиля и ряда европейских стран, после чего опубликовал целый цикл статей, так или иначе затронувших области теологии, философии и мистицизма. Его монография «Тайны святых писаний. Комментарии к Библии и Торе», опубликованная в 2006 году, стала ещё одним крупным достижением, показавшим, как важно для автора, взявшегося за дело, во что бы то ни стало доводить его до конца.

«Своё вдохновение я черпаю из трех источников: тело добывает его в приключениях; душа в наслаждении красотой; а у духа — свой вдохновитель. В дальней-дальней, секретной комнате моего подсознания хранится четыре тысячи восемьсот сорок шесть новых идей. Иногда глубокой ночью я пробираюсь туда, чтобы добавить еще парочку. Я наслаждаюсь придуманными теориями, перебираю и разглядываю их, словно богач золото», — рассказывает Михаил Харит.

Ни для кого не секрет, что написать книгу – дело непростое. А написать хорошую и, что немаловажно, качественную и продуманную – долгий, сложный и кропотливый процесс, требующий от писателя полной самоотдачи. Иначе ничего не получится, и Михаил об этом прекрасно знает, как в плане художественных аспектов писательства, так и с научной стороны процесса. Будучи не только писателем, но и журналистом, Михаил Харит долгое время занимался выпуском периодического журнала «Модерн». Его статьи в таких областях науки, как архитектура, нейропсихология, теология и даже экология, помогли писателю набраться колоссального опыта и изучить самые различные вариации построения своих произведений.

«В процессе работы над произведением, — раскрывает свои секреты автор, — у писателя формируются свои определённые этапы. У меня их три. Первый этап — глубокая лень. Второй этап — творческая лихорадка. Третий этап — изумление от того, что получилось. Хочется, конечно, сказать, что своим творчеством я открываю читателю иное понимание реальности, но напишу честно: мне просто нравится писать буквы, складывать их в слова, а слова во фразы. Помните, что написал апостол Иоанн две тысячи лет назад? «В начале было Слово». Только он не уточнил какое. Вот я и ищу…»

В 2015 году Михаил Харит опубликовал свой первый художественный роман «Рыбари и виноградари», вобравший в себя специфику сразу нескольких литературных жанров. Взяв за основу результаты своих научных изысканий, автор создал насыщенный приключениями сюжет, запоминающиеся образы которого идеально совместились с философской, религиозной и эзотерической составляющими. Игра на контрастах и желание показать больше, чем кажется на первый взгляд, — первая книга Михаила была обязана стать бестселлером!
Отдельной строкой нельзя не упомянуть ярких героев его истории. Жизни каждого из них автор отводит весомую часть своего романа: и даже если читателю покажется, что на фоне подстерегающего всех конца света их биографии выглядят несколько фантастическими, знайте – это совсем не так!

«В романе «Рыбари и виноградари» описаны реальные события. Все из героев настолько близки и хорошо знакомы мне, что я иной раз путаюсь, пытаясь определись, где же здесь я сам. Однажды я планирую выпустить продолжение «Рыбарей и виноградарей» – а ещё книгу сказок, которые рассказывал Максиму (одному из главных героев романа) его дед, академик и генерал особого отдела Госбезопасности», — делится писатель своими планами на будущее.

Конечно, любое творчество, каким бы одиночкой ни был его творящий, нуждается в поддержке. У каждого писателя она своя: кому-то больше всего на свете необходима вера его второй половинки, другим – скептический и свежий взгляд друзей, третьим – мнение читателей из социальных сетей. Михаил Харит же в своём выборе надёжного и непредвзятого критика оказался особенно оригинален:

«Первым слушает новую главу мой пес, огромная умная немецкая овчарка. Если он зевает, я понимаю, что надо переписывать. Новый вариант читаю родственникам, если они зевают — обижаюсь и возвращаюсь к собаке, где всегда нахожу поддержку», — максимально искренне признаётся автор.

Автор статьи: Егор Козлов

Комментариев нет
08.10.2017

Подползает отставший немного Рябиков:
— По цепи передают: «Командиру второго взвода принять роту».
— Что? Убило ротного?
— Не знаю. По цепи приказ помкомбата.
Роту? Это встряхивает Коншина. Роту? Ему — роту? Вдруг сразу прилив сил. Откинуты мысли о себе. Ему — роту! Он отвечает за роту. Что же делать? Уткнуть людей в снег и ждать приказа на отход? Ведь видит же помкомбата — захлебнулось все, захлебнулось… Нельзя больше вперед! Если ещепродвинемся, на обратном пути немец перебьет всех! Надо остановить роту! Но приказа¬то нет! Что приказ, видно же, — провалилось все. Идти дальше — лишние потери!
Он чуть приподнимается, вскидывает руку, резко опускает ее и кричит: «Лежать! Всем лежать!»
Но слева, где за танком двигается вторая рота, еще кричат что¬то, еще видится какое¬то движение. От танка люди оторвались, и тот начинает разворачиваться. Рядом кусты разрывов. Но Коншин лежит. Лежит и взвод. На глаза попадается боец с минометом.
— Почему не ведешь огня? — набрасывается Коншин.
— Так мин нема.
— Какого же хрена ты тащишься с ним. Ползи назад! Кому ты нужен с этим самоваром!
— Так приказано же было.
— Катись отсюда!
И тот смешно, задом, начинает пятиться обратно. Коншин разряжает себя матом. Наползает тяжелая злость на все — на себя, начальство, на все, что творится вокруг. Рябиков, лежа, завертывает цигарку и протягивает ее Коншину:
— Покурите, командир.
Коншин с остервенением тянет в себя вонючий дым махорки, закашливается и если не успокаивается, то чуть остывает: «А ну все к чертовой матери, не пойду дальше, хоть режь, не пойду». Какое¬то безразличие ко всему охватывает его, и опять усталость наливает тело.
— Вы командир первой? — вдруг слышит он вопрос.
К нему подполз связист с телефоном.
— Даю связь с помкомбатом, — начинает он крутить ручку. — Скорее, пока провод не перебило.
— Коншин, — слышится в трубке голос помкомбата. — Приняли роту?
— Да.
— Почему не двигаетесь дальше?
— Сильный огонь.
— Продолжать движение!
Коншин не успел ответить «есть», как связь оборвалась.
— Ах ты черт! Вася, давай обратно, где¬то перебило! — кричит связист подползающему бойцу, своему напарнику.
Тот молча пополз обратно.
«Продолжать движение… — бормочет про себя Коншин. — Но разве не ясно, что потери большие, что дай Бог еще метров сто продвинуться, а дальше идти уже не с кем будет…»
Но он отсекает мысли о бесплодности дальнейшего продвижения, потому как приказ есть приказ, начальству, может, виднее… Вдруг на Усово пошел второй батальон? И привычка подчиняться приказу взяла свое, — вперед, так вперед…
Он привстает на колено, взмахивает рукой, кричит:
— Рота, продолжать движение! Вперед! Вперед!
Увидев, что несколько человек поднялись, он тоже бросается вперед, держа направление к танку… Изредка оглядываясь, видит, что третий взвод, лишенный командира, не принял его команды, лежит, не двигаясь, так же как и вторая рота… Танк, ее поддерживающий, развернулся и уходит в тыл, не выдержав огня, преследуемый жесткими короткими хлопками противотанковых пушек.
Немцы, сбавившие немного стрельбу, пока рота лежала, уткнувшись, сейчас, увидев, что люди двинулись, опять усилили огонь и прижали их к земле. Обернувшись, Коншин видит, что метров на двадцать опередил он взвод, но тот растянут и близко около него всего несколько человек. Сколько же осталось людей?
Этого он не знает. Надо, конечно, двигаться позади взвода, чтоб все было на виду, как и требовал комбат на последнем привале, но… учили¬то их по¬другому — вперед, за мной…
Лежат они с Рябиковым как раз напротив танка, который скрывает их от немцев и тем самым и от обстрела, а мины фриц кидает дальше — по взводу, и они, с воем перелетая, рвутся где¬то сзади, и кого¬то там либо ранит, либо убивает.
Теперь понимает Коншин, почему во встречных санитарных поездах все больше было раненых в руки и ноги, — с такими ранениями самим с поля боя выбраться можно, а кого потяжелее… Как сюда санитары доберутся, если его ранят тяжело?
Может, к ночи только. А до ночи доживешь или нет? Должно бы страшно сделаться при такой мысли, но страху и так доверху — больше не умещается в его душе, и проходит эта мысль как¬то мимо, не задев глубоко.
Лежат они в воронке, правда, небольшой, но все же скрывающей их… Тут бы и дождаться команды на отход, никуда не трогаться, благо связист с телефоном отстал, и не услышать ему сейчас помкомбатов голос — «продолжать наступление».

Комментариев нет
07.10.2017

Она очнулась в больнице. Больше всего на свете Катя хотела бы ничего не помнить, но, к сожалению, помнила в деталях. Белое платье с кружевными рукавами, как у царевны-лебедь, черный мерседес без тонировки и взрыв.
Бинты были только на голове. Тело совсем не болело, и Катя тут же соскочила с кровати. Надо немедленно узнать, что с ребенком и с Андреем.
-Лучше лежи, — посоветовала ей девушка с соседней койки с огромным животом. — После такого ребенка надо пожалеть.
-Он в порядке? Я беременна?
Соседка уверенно кивнула, и продолжила жевать грушу.
— Ты точно знаешь?
-Конечно. Ты на сохранении в гинекологии. Психуй поменьше и выносишь.
— Слава Богу… Я бы не пережила, если… И муж… Он так его хочет…
Девчонка отвела глаза.
-Ты знаешь, что с Андреем?
-Дык весь город знает. Но ты это, не нервничай, раз так родить хочешь. Давай я врача позову.
И соседка унеслась в коридор с завидным для женщины на сносях проворством, избегая смотреть Кате в глаза.
Через пару минут в палату вошел молодой ординатор.
-Доктор, скажите мне всю правду, не жалейте меня. Что с Андреем?
-Это не в моей компетенции. С вашим ребенком все хорошо. С вами тоже. Если не считать ожога на правой щеке. Но это не смертельно.
-А мой муж?
-Про мужа узнавайте у родственников, сегодня они смогут вас наве-стить.
-Но я же чувствую, что вы знаете! Ну не молчите! Он ранен? Насколько серьезно? Он в этой больнице? Я должна его видеть!
-Вы должны думать о ребенке!
-Но я все равно не смогу успокоиться, пока не узнаю…
Ординатор был молод и дежурил третьи сутки подряд. И все за мизерную зарплату. Кроме того, он начал подозревать, что любимая девушка вот-вот от него уйдет. Словом, он не имел ни малейшего желания нянчится с этой зажравшейся королевой красоты. Сохранить в такой ситуации ребенка – уже большая удача. И как эта дура не понимает?!
-Хорошо, раз вы настаиваете, я скажу как есть. Вашего несостоявшегося мужа, криминального авторитета Черепа, разорвало на куски взрывом бомбы, заложенной в его машине. Куски, к слову, по всему двору собирали. А могло разорвать вместе с вами и с ребенком. Так что радуйтесь, что остались живы. Надо меньше с бандитами связываться и на бабки вестись.
Высказавшись, парень вышел из палаты и захлопнул за собой дверь. Он отправился звонить своей девушке и умолять ее остаться.
А Катя уткнулась головой в подушку и зарыдала.
Потом приходил следователь. Он задавал ей какие-то странные ненужные вопросы. К чему что-то выяснять, если ничего уже не вернешь? Он долго что-то писал в своем блокноте, сказал, что вынужден навестить ее снова – после выписки.
Кате было решительно все равно, кто преступник, поймают его или нет. И как именно накажут. Жажды возмездия, по крайней мере, такой как в кино, почему-то не было совсем. Андрея невозможно оживить. Его нельзя даже собрать воедино. Все, что осталось от любимого мужа, похоронят в закрытом гробу. Он погиб в день их свадьбы, так и не успев побывать в загсе, но для Кати он останется мужем. Единственным и очень любимым. Отцом ребенка, которого она носит под сердцем.
Вечером пришли мама и сестры. Они сидели рядом, гладили ее по голове, утешали, как могли. Родные принесли домашнюю еду и чистую одежду.
Утром Катю выписали. Тело, по словам врачей, практически не по-страдало, а вот лицо была изуродовано навсегда.
Похороны организовали соратники Черепа. Они прошли по всем законам жанра: роскошный гроб красного дерева с золотыми ручками, разумеется, закрытый. Гоша Кротов на правах лучшего друга предлагал вместо гроба купить Черепову новый «мерседес» и похоронить в нем, но Катя наотрез отказалась.
Пришли все теневые бизнесмены города со скорбными лицами и в безупречных костюмах. Было море цветов, монумент на кладбище в полный рост и газовая горелка рядом.
Все говорили речи, и пили за упокой души Черепова. За Катиной спиной перешептывались. На ее забинтованную голову показывали пальцами, но открыто выразить соболезнования подходили немногие. Ее не мучили физические боли, но внутри была такая пустота, что казалось, будто и она умерла вместе с Андреем, а здесь, на кладбище ее дух, который решил одним глазком взглянуть на собственные похороны.

Комментариев нет
06.10.2017

Белая створка распашной двери столовой была приоткрыта. За пианино, лицом к нам, действительно сидел Герасимов и, нахмурив брови, сосредоточенно и вдохновенно играл какую-то классику.
На лице Петрова отобразилась такая палитра эмоций, что я поняла: не меня одну увиденное привело в замешательство. Кажется, такие вещи называются «когнитивным диссонансом». Лицезреть музицирующего Герасимова было все равно что обнаружить за пианино мраморную деву или узнать, что камни обладают нервной системой. Если бы мы нашли призрака, я удивилась бы гораздо меньше. Даже Якушин немного оторопел, хотя и сам выдвигал подобные версии. Но одно дело — предполагать, что жизнь на Марсе существует, а другое — увидеть ее собственными глазами.
Петров спешно врубил камеру и, пристроившись к щели, стал снимать непостижимое действо.
Вдруг музыка оборвалась. Хлестко, подобно пистолетному выстрелу, хлопнула крышка пианино. Это Герасимов заметил Петрова.
— Че приперлись? — не вставая с места, крикнул он.
Петров медленно приоткрыл дверь, осторожно просочился в комнату и немного заискивающе сказал:
— Клево играешь. А что-нибудь нормальное, современное можешь?
— Отвали, — сухо ответил Герасимов, машинально покусывая большой палец.
По этому детскому, неуверенному жесту я поняла, что он смутился.
— Ты из-за соли расстроился? — Якушин взял стоявший поодаль стул, подставил его к обеденному столу и сел.
— Делать мне нечего на всякую тупость обижаться.
— Ты правда очень красиво играл, — подтвердила я. — Учился в музыкалке?
— Угу, — буркнул он.
— С первого класса тебя знаю, и такой сюрприз.
— Я что, виноват? — почему-то начал оправдываться он. — Думаешь, я сам? Ненавижу сольфеджио.
— Сыграй еще что-нибудь, — попросил Якушин.
— Я только по программе умею. Да и то почти не помню. Как диплом выдали, больше и не подходил к инструменту.
— А нам все равно, — я облокотилась о пианино. — Хотя бы то, что уже играл.
— Ладно, — сдался он.
Петров пристроился рядом со мной, наблюдая, как Герасимов откидывает крышку и его крупные широкие руки начинают легко и ласково бегать по клавишам. Пока он играл, я не переставала удивляться, что совершенно ничего о нем не знаю.
А потом пришла Настя и все испортила. Она тихонько прокралась в столовую и встала возле стеночки у двери, но уже через минуту я заметила, как непроизвольная жалостливая гримаса исказила ее симпатичное личико. Губы поползли вниз, нос покраснел, и вскоре Семина принялась так громко всхлипывать, что на музыку и Герасимова уже никто не обращал внимания.
— Что опять случилось? — спросил Петров.
— Я не могу сказать, — она горестно всхлипнула.
Такой бессмысленный, абсолютно Настин поступок. Она хотела, чтобы мы начали ее расспрашивать, выпытывать, но один Петров засуетился. И по тому, как он утешительно погладил ее по плечу, как сказал «ну перестань, не расстраивайся», было видно, что он воспитывался среди женщин и подобные сцены его в тупик не ставят.
— Я правда не могу говорить, — промямлила Настя. — Сейчас, здесь, при Саше.
Такой очевидный укор Якушину означал, что она опять собирается поднять тему Кристины.
— Дом большой, — равнодушно сказал тот. — Можешь идти куда хочется.
— Извините, что помешала, — ее голос дрогнул, предвещая рыдания.
— Погоди, — остановил ее Петров. — Не смотри на него. Ты нам расскажи.
И он так неожиданно и ласково с ней заговорил, что Семина принялась еще сильнее всхлипывать, причитая, что все вокруг устроено для таких людей, как Марков, которые знают, чего им нужно, или таких, как Якушин, живущих здесь и сейчас, или таких, как Петров, которые хотят видеть только хорошее. И что все мотиваторы о том, что главное чего-то очень сильно хотеть, — бредовый фейк. Это не работает. Ведь сколько ни хоти, все равно нельзя попасть в мир, где нет несправедливости и насилия, переместиться во времени или заиметь нормального отца. И что от того, что мы живем в скучном, однообразном, приземленном мире, все вокруг теряет смысл.
Первым не выдержал Герасимов и прямо заявил, что от такого унылого шлака ему хочется повеситься. И еще цинично добавил, что теперь нет никаких сомнений в том, кто внушил Ворожцовой дурные мысли.
Зря он это, конечно, сказал, потому что Настя заскулила еще жалобнее.
Якушин осуждающе взглянул на Герасимова, взял Настю за руку, подвел к своему стулу и принудительно усадил. Сам встал напротив, скрестив руки на груди:
— Ты, Настя, просто не понимаешь, что такое плохо. От этого и придумываешь ненужные страдания. Видишь этот шрам? — он ткнул пальцем себе в бровь. Настя подняла заплаканное лицо. Убедившись, что она слушает, продолжил:
— Было у меня два друга — Толик и Ромка Ильины, близнецы. Петров их знает. Такие веселые, заводные ребята. Мы с ними с первого класса. После школы часто ко мне ходили, потому что у нас дома всегда есть что пожрать. Толик сильно по химии провисал, так я ему все домашки решал и на контрольных частенько его вариант делал. А когда они заболели скарлатиной, я Ромке свой ноут отдал на две недели, потому что его комп сломался, а Толик своим делиться не хотел. У них вообще всегда конкуренция, по любому поводу: если один что-то сделал, другой должен сделать еще круче. Причем они дико спорили, не разнять, и до драки доходило. Толик посильнее, Ромка — злее. Все время спрашивали, кто из них лучше: то лимоны жрали, то с гаражей прыгали, то трудовика доводили. Как-то раз жвачку из магазина стырили, доказывая друг другу, кто круче.
Я прекрасно знала этих Ильиных. У нас в классе их назвали «Чикаго булс» — за рост и наглость, с которой они распихивали всех в школьном коридоре.
— И вот в десятом классе они познакомились на курсах с одной девчонкой, и у обоих случилось помутнение. Все уши мне про нее прожужжали. Только ходили и рассказывали, кому из них она больше внимания уделяет. В итоге решили, что нужно выдвинуться куда-то вместе: в кино или просто погулять, чтобы я оценил, на кого из них она больше смотрит, а то они друг с другом совсем в контрах из-за этого были. Мы пошли гулять в парк. А девчонка эта — Даша — в самом деле оказалась очень хорошенькой, но почему-то не смотрела особо ни на Ромку, ни на Толика, а как подхватила меня под руку с самого начала, так и ходила весь вечер. Я, конечно, видел, что Ильины злятся, несколько раз пытался от нее отвязаться, но она продолжала глазки строить и в итоге оставила мне свой телефон. В общем, как только мы проводили ее домой, они на меня сразу возле подъезда набросились. Реально, точно крышу сорвало. И не просто двинули со злости, а серьезно, с удовольствием били. Пока прохожие не вмешались. Лучшие друзья детства били меня из-за бабы. Вот, Настя, говоришь — хреново тебе. А я поэтому из школы и ушел, что не мог их видеть.
— А она чего, Даша эта? — слезы на глазах Семиной вмиг высохли.
— Я больше с ней не встречался.
— Ладно, — сказал Герасимов. — Никто не герой. Это миф. Парни твои — козлы, но друзья — тоже миф, так что не вижу причин для особой запары.
— Друзья — миф, — согласился Петров.
— Друзья — миф, — подтвердила я.
— Спасибо, — сказал Якушин.
На этом разговор был окончен. Мы еще поболтали немного и разбрелись по постелям.

Комментариев нет