Главная Марафон!
Glavred

Glavred

06.10.2017

Поняв, что от Макса она ровным счетом ничего не добьётся, Алиса Константиновна встала с кресла, оставив пиджак, и продефилировала по кабинету в направлении стола с ящиком. Попутно немного поглядывая на своё отражение в зеркальных дверцах шкафов. Её движения были резковатыми, но при этом грациозными, фигура если не идеальна, то очень близка к таковой. Спину она держала прямо, подбородок — немного задранным. Черты лица были такими же точёными, как движения: большие синие блестящие глаза, остренький и немного курносый нос, аккуратный подбородочек, высокий лоб, скрывающийся под волной белокурых волос.
Она знала, что вещи могут быть куда более многословны, чем их хозяева. А предметы искусства всегда интересовали её несколько больше, чем люди.
– Макс Крестовский. По поводу вещей. Мне вас Владислав Игнатьевич порекомендовал, — прорвался наружу голос Макса.
– Овидий «О природе вещей». Крестовский «По поводу вещей», — безучастно сказала Алиса Константиновна. — Да, припоминаю. Но я вообще-то не ждала вас так рано.
Макс выдохнул и приготовился начать свою речь. Алиса опять прервала его порыв:
– Вам дед оставил в наследство дом. Здесь, где-то под Питером. Скорее всего, вы решили его продать, потому как, судя по вашему легкому акценту и фэшн-луку, проживаете явно не в России. Дом наверняка требовал ремонта — начали работы, в ходе которых… — Тут она подняла крышку ящика и запнулась, потом продолжила: — В ходе которых были обнаружены разные вещи.
Макс тем временем пребывал в состоянии умственного паралича. Вначале сказать что-либо было невозможно — Алиса заполняла всё временное пространство словами, а теперь говорить что-либо было незачем, потому что про него здесь всё знают. Но тут, однако, он почувствовал, что просто обязан как деловой человек, как личность и, в конце концов, как мужчина взять инициативу в свои руки. Или хотя бы попытаться.
– Нашёл. И честно говоря, всё выбросить хотел. Владислав Игнатьевич сказал, что старинного много, и может, что-то из этого имеет смысл выставить на аукцион.
– Логично, — продолжала Алиса Константиновна, — а в ящике, скорее всего, какая-то часть вашего антиквариата мне для примера.
– Да, — протянул Макс и подошел к столу.
Алиса, подняв одну бровь, наблюдала за процессом, попутно вспоминая, где же она могла видеть этого человека раньше.
Но главное, что ее занимало: это старательная попытка скрыть любопытство, терзавшее её с самого начала — ей было безумно интересно, что в самом деле хранит в себе ящик. То, что там что-то ценное она уже чувствовала.

Комментариев нет
05.10.2017

Зал был полон, но никто не задавал вопросов. Было очевидно — принудительного разоружения Земля не потерпит.
Поэтому сражений было не избежать. Однако страх пред силой врага мог сыграть злую шутку — защитники планеты могли остаться с оружием в руках и обезоруженными одновременно.
— Ну, а если вопросов нет, то я могу брифинг считать оконченным. Всем на посты.
Чернокожий и грузный адмирал Макмаунтен вытер со лба выступивший пот. Толстыми, как сардельки, пальцами, он смахнул его. Адмирал не стал произносить бравурных речей. Сам он больше склонялся к мирному разоружению и вступлению в Азу́р.
Однако гордыня власть имущих сильнее желаний обычных людей. По его мнению скорее не независимость Земли была важнее им, а собственное положение. В Азуре — в том межпланетном государстве, объявившем войну Земле — власть не принадлежала горстке людей, наоборот, Азуром управлял Совет — парламент, составленный из представителей населения всех планет.
Не единого намёка на единоначалие где бы то ни было. Даже секретарь Совета менялся (по земному времени) чуть реже, чем каждый месяц — дабы не иметь всю полноту власти в одном лице. Сложно было понять, насколько было велико чувство ответственности у населения Азура. Именно там, в Совете, общим голосованием было решено принять Землю в Азур при условии перехода к такой форме правления и уничтожении оружия.
Однако Земное правительство отказалось — и в ультимативной форме землянам было предложено сдать оружие. Никто не мог предположить, что вполне мирный Азур выставит боевой флот. Его боевая техника оказалась на порядок мощнее земной, и это грозило землянам поражением.
Характерной чертой Азура так же являлось полное отсутствие среди разумных представителей планет хотя бы одной расы, кардинально непохожей на людей. Всё население, на сто процентов, составляли особи, похожие на землян. Они могли быть «обычными» — как земляне, или серокожие с серебряным блеском, сиреневые, отдающие рыжиной в лучах солнца, высокие, низкие, но в сущности — внешне такие же homo sapiens, как и земляне: две руки с ладонями, две ноги со ступнями, голова со ртом и глазами. Средний рост особей колебался в пределах среднего роста Землян. Хотя азурцы и не являлись людьми в полном биологическим соответствии, земляне называли их так же, как и себя: людьми. Поистине, Азур смог осуществить невыполнимую задачу, некогда поставленную футуристами: общество дружбы народов, без единого признака ксенофобии. Но, как военнослужащий, Макмаунтен не мог не подчиниться. Приказ есть приказ — и его нужно выполнять.
Макс Погорельский, командир-наводчик стрелковой башни «Гонца», как и Макмаунтен, принадлежал к когорте тех людей, кто считал войну гибельной — настолько, что угроза жизни, угроза самого существования стояла перед всей планетой Земля. Это следовало непосредственно из ультиматума, выставленного Азуром:
«При продолжительном сопротивлении мы берём на себя право уничтожить планету как рассадник неизлечимой агрессии — угрозы выживаемости всех разумных рас».
Конечно, войны не хотелось — кто же её хочет! — но раз долг зовёт, и зовёт неистово, то сражаться придётся. После получения инструкции от командира экипажа, он вернулся на свой боевой пост и издал короткий приказ:
— Всем спать два часа. Через два с половиной часа выходим на боевой рейд, поэтому пока приказываю отдохнуть.
Погорельский откинул спинку боевого кресла и закрыл глаза. В голове всплыли сцены из мирной земной жизни. На Земле, в северном полушарии, где он жил до войны, сейчас была осень — перед глазами встали картины осеннего парка, он вспомнил запах преющих листьев.
— Мы будем драться, командир? — обратился к нему стрелок второго башенного орудия.
Голос рядового выдернул Погорельского из сладостных воспоминаний о былой жизни. Он уже почти засыпал, а неугомонный голос солдата продолжал выдергивать его из грёз:
— Неужели всё так серьёзно? Я думал, в Азуре не решат с нами воевать.
«В Азуре…», «не решат…» — Погорельский подумал, что рядовой, наверное, оговорился. Но нет, взгляд командира уловил у солдата то выражение лица, которое говорило о прочной уверенности в победе земного оружия.
В его голосе прослеживалась какая-то напускная смелость, дескать «Пусть только попробуют тронуть нас — мы им покажем!» Однако на самом деле всё было гораздо серьёзнее, чем просто локальное выяснение отношений. Офицерам, в том числе и Погорельскому, показывали фильмы, присланные Азуром вместе с ультиматумом. Казалось, что противнику хватит всего нескольких десятков кораблей, чтобы победить весь земной флот. Но пропаганда делала своё дело — и вот уже стрелок, являвшийся лишь кусочком шашлыка на мангале смертной войны, свято верил в то, что сможет повернуть шампур против шашлычника.
А может, под фразой «не решат» он лишь имел в виду посыл к безмерному гуманизму Азура?
— Спи, Джо́нах, или подремли хотя бы чуток. Я не знаю, будет дело, или нет, но два часа на сон у нас точно есть. Вон — бери пример с Жана, он уже спит.
Первый стрелок, откинув спинку своего кресла, закрыл глаза и, не обращая внимания ни на командира, ни на второго стрелка, сладко дремал.
— И мне не мешай, пожалуйста. Знаешь такую поговорку: солдат спит, служба идёт, — сказав это, он бухнулся в кресло и погрузился в мир творимых мозгом иллюзий.
Ему снился сон, который он видел каждую ночь, и видел наяву, когда оставался один. Он сидел с женой на скамейке в осеннем парке, а деревья, тихо обнажаясь, бросали листву на землю. Закатное солнце, уже скрылось за домами, но продолжало высвечивать в воздухе лёгкий розовый осенний муар быстро наступающего вечера. А завтра, с утра начинался срок его очередной командировки. Он отчетливо помнил рыжину её волос, её лицо, её фигуру, но из фраз, сказанных в тот день, он помнил лишь две:
— Если у меня будет сын, назови его Ян.
— Господи, Макс, ты говоришь так, как будто улетаешь навсегда!
Этот сон не давал ему покоя. Неделя боевых рейдов, и всю неделю ему снился сон, и он не хотел от него избавляться. Ему почему-то именно теперь, в этот рейд, хотелось видеть лицо жены, помнить запах её волос, ощущать прикосновение её рук, пусть даже и во сне. Он помнил ещё, что ему нисколько не хотелось улетать. Ему хотелось остаться ещё немного на Земле, побыть с любимым человеком…
— Командир, подъём! Боевая тревога! — Джонах вырвал Погорельского из иллюзорного мира сновидений.
Погорельский открыл глаза. За прозрачными стенками боевой башни виднелись звёзды — значит «Гонец» вышел из нуль-пространства.
— Все боевые системы проверены. Неполадок нет, — женский голос боевой автоматики сообщил об исправности орудий.
Погорельский скомандовал:
— Занять боевые посты.
Погорельский натянул на себя шлем прицела. Камера у самого дула пушки транслировала изображение прямо на экран шлема.
— Мы уже у системы? — спросил Погорельский.
— Нет, — ответил первый стрелок.
— Тогда почему мы вышли из нуль-пространства?
— Нас выхватили…
Погорельский переспросил:
— Что сделали?
— Выхватили… По общей связи объявили: «Мы выхвачены из нуль-пространства»…
Погорельский переключился на связь с капитаном судна. Было занято. Видимо кто-то ещё интересовался неожиданным выходом из нуль-пространства, или принимал личные указания от капитана. Тем временем крейсер совершал манёвр. В наушниках зашуршало — капитан переключился на общую волну:
— Внимание всем боевым постам. Крейсер выхвачен гипер-перехватчиком. Совершаем боевой разворот. Полная боевая готовность.
— Гиперперехватчик? Что за?.. Как такое возможно вообще? — удивился второй солдат. Для землян это было за гранью человеческого восприятия, — Что происходит?
В прицел Погорельский увидел боевой корабль Азура. Он тоже совершал манёвр, разворачиваясь к «Гонцу» своим орудиями. Ожидалась дуэль.
— Враг в ультимативной форме требует сдачи нашего корабля с угрозой расстрела судна, — капитан вновь переключился на общую связь, — Данное требование не соответствует никаким инструкциям. Мы выхвачены отдельно от остальной группы кораблей. Взять цели согласно боевому расписанию… — Капитан выдержал паузу, — Огонь!
Первый выстрел совершил стрелок «Гонца». Игла лазерного луча воткнулась в топливный бак вражеского судна, из которого под давлением стала вырываться жидкость. Корабль стал разворачиваться к «Гонцу» своей самой незащищенной частью — соплами маршевых двигателей — и тогда водородная торпеда поразила недруга насмерть.
— Вида́ли, как мы его, а, командир!!! — солдат кричал так, будто сам был автором этого прекрасного двойного удара, — Умы… — радиопомехи заглушили радостные возгласы солдата, и Погорельский понял, что из нуль-пространства выходит что-то крупнее маленького рейдового корабля.
Крейсер вновь разворачивался. Через прицел командир второй орудийной башни Макс Погорельский увидел огромный корабль, и в его голове сразу нашлось название этому доселе невиданному классу: «линкор».
Изображение в прицеле померкло, и он сбросил шлем. Света в башне не было — это означало, что капитан крейсера использует все мощности электростанции «Гонца» для вызова помощи по всем радиочастотам гиперсвязи.
Трудно сказать, насколько это было эффективно… «Гонец» был выхвачен отдельно от остального конвоя, и скорее всего, эта же участь постигла каждый корабль: одиночное выхватывание из нуль-пространства и неравный бой… А то вражеское судно, который был уничтожен «Гонцом», наверняка был лишь приманкой, болванкой, состоящей из корпуса и топливных баков, ведь в ином случае, его орудия сделали хотя бы один выстрел…
Это был самый уязвимый момент для корабля — он в этот момент демаскировал себя как нельзя удачно для врага, вмиг потушив все огни в боевых башнях и иллюминаторах, но, в тоже время став оазисом радиочастот. И вражеский линкор воспользовался этим. Он нанёс точно такой же, по сути, подлый удар — выстрелил по топливным бакам. «Гонец», под действием законов невесомости, стал вращаться. Когда появился свет, вражеское судно уплыло из прицелов Погорельского, а вместо этого появились с десятка два таких же маленьких кораблей, похожих на тот, что только что был уничтожен «Гонцом», теперь уже настоящих, а не приманок для расстрела боезапасов. Радиочастоты прослушивались, это, несомненно, а значит, эти корабли вышли из нуль-пространства на подмогу своему линкору. Недолго думая, Погорельский открыл огонь по ним.
Крейсер содрогнулся. В тот же момент он услышал истошный вопль своего капитана: «Попадание в оружейный отсек!!!» Через мгновение взрывная волна сорвала с петель люк в башенный отсек, и пламя поглотило всех в ней находящихся…

Комментариев нет
04.10.2017

После долгих переездов из больницы в больницу Сало вернулся в детский дом, как раз в то время, когда я работал на их первой «семейке». Ему пересадили много участков кожи, выглядеть он стал прилично (если не снимал майку) и даже снова немного пополнел. Юля очень обрадовалась возвращению своего друга, ведь это означало, что впереди еще много новых похождений. К тому же в их компании появился новый участник – Саша Кутузов. Это был светлый, высокий парень, тихий и молчаливый.
– Можно мы во дворе погуляем? – однажды спросила разрешения у меня Юля.
– Да, можно, – подумав, почему бы и нет, ответил я.
Через какое-то время в очередной раз я выглянул в окно проверить ребят на игровой площадке. Как и следовало ожидать, их там уже не было. Еще через несколько минут в группу забежал маленький мальчишка-посыльный, и сообщил, что меня вызывают к директору.
– Владимир Васильевич, скажите, пожалуйста, где у вас находятся Кутузов, Сальнов и Шутова? – строго спросила директриса, сверля меня своим пронизывающим, строгим и одновременно добрым взглядом.
– Они во дворе. Я отпустил их погулять, – неуверенно ответил я.
– А вот у меня совсем другие сведения, – хитро прищурившись, заявила она.
Оказывается, ребята в этот момент тащили в пункт приема металла огромную трубу, найденную в овраге. Когда они проходили мимо одного дома, из него вышла женщина, узнала наших воспитанников и благодушно выдала им тележку. Они покатили на ней трубу, а женщина тем временем дозвонилась нашему директору и обо всем доложила. После этого доноса, наш водитель тут же отправился за ними, но в детский дом компанию привезли уже с пустой тележкой и с деньгами в кармане. Трубу успели сдать.
– Деньги у них надо немедленно забрать, – велела директриса. – Не дай бог напьются. Всех ко мне в кабинет, срочно.
Трое искателей приключений, понурив голову, стояли в кабинете директора и целый час выслушивали, как их отчитывают за то, что нехорошо обманывать воспитателя, нехорошо лазить по оврагам и искать металл, нехорошо его сдавать, и все в таком духе. Когда речь зашла о деньгах, директриса велела немедленно отдать их ей. После скромных отговорок, Юлька, как предводительница компании, сухо буркнула Кутузу:
– Принеси ей деньги.
Кутуз отправился в группу к своему тайнику, но через некоторое время пришел с еще более грустным видом. Денег нет, их украли. Вернулись в группу мы все вместе и перевернули все, что можно, нигде не нашли.
– Не верьте им, следите за каждым шагом. Они врут, деньги просто не хотят отдавать, – предупредила директриса и наконец-то отстала от меня и ребят.
Если честно, даже я не поверил в то, что деньги украли. Но вечером, когда все поиски утихли и ребята смирились с тем, что впустую потратили время и силы на транспортировку трубы, ко мне подошел скромный и застенчивый мальчишка, один из воспитанников группы, и тихо сказал:
– А я знаю, где деньги.
– Да? И где же? – спросил я.
– У меня. Я когда на кровать к себе пошел, лег и увидел их на полу, рядом со шкафом. Я не знал, что это их деньги. Взял себе, а потом боялся признаться. Они бы и не поверили, сказали бы, что я специально их украл. А я просто не знал.
– Так, давай их сюда.
Он принес мне деньги, я ему посоветовал больше никому ничего не говорить. В сдаче металла я ничего плохого не видел. В детстве я сам жил на окраине города, и мы с друзьями часто собирали медную проволоку в мотки, а потом ее сдавали. На полученные деньги мы покупали себе всякие вкусности и было у нас такое чувство, будто лимонады, шоколадки и жвачки, купленные на эти деньги, намного вкуснее, чем то же самое, но купленное на деньги родителей. Только вот у ребят из детского дома не было возможности это сравнить.
Поэтому чуть позже я подозвал к своему столу Юльку, Сало и Кутуза.
– У меня для вас есть сюрприз, – сказал я и положил перед ними несколько сотен рублей.
Ребята от радости закричали и наперебой стали все выпытывать. Я ответил:
– Кое-кто их нашел, но я не буду говорить кто. Я вам их отдам, но вы потратите их сейчас же, при мне. И никому об этом ни слова. Договорились?
Конечно же, договорились! Счастливые и довольные они сразу же отправились в магазин, накупили кучу всяких лакомств и весь вечер с удовольствием их поедали, что даже не пошли в столовую на ужин. Потом мы еще долго с ними смеялись, вспоминая этот случай, и каждый раз я обещал ребятам, что когда-нибудь обязательно напишу об этом историю, которая войдет в книгу.
Что ж, я выполнил свое обещание.

Комментариев нет
29.09.2017

Корнелия Жакмар, став преподавательницей, применила самый простой способ обучения. Она просто начала разговаривать с Максом по-французски обо всём. И когда Макс не понимал, о чём речь, и начинал переспрашивать, учительница всегда говорила одно и то же:
– А на что это похоже, как вы считаете, месье Макс? Каковы ваши предположения? Думаете, за неделю можно выучить язык? Нет. Нельзя. Но людей-то вы уже знаете. Смотрите на них. «Я», «мы», «ты», «они», «хочу», «могу», «имею» — это вы уже выучили, остальное — смотрите. Когда люди говорят, они играют эти слова лицом и глазами. Догадаться по смыслу проще, чем знать перевод. Смотрите и запоминайте, месье Макс. Так вы будете впитывать язык чужой страны всегда. А ночью повторяйте слова, будто шепчете их той самой девушке…
Корнелия внимательно посмотрела на Макса в ожидании, что он будет спорить, и она сможет раскрутить его на интересную беседу. Но Макс посмотрел на неё и молча уставился в словарь. Корнелия недовольно вздохнула. Ей так хотелось узнать о белой королеве Макса! Но тот оказался слишком неприступным.
Методика мадам Жакмар заработала уже на четвёртый день. Макс научился не только слушать слова, но и смотреть на собеседника с искренним интересом, вникать в его чувства — ему это было необходимо. Для бизнесмена с довольно развитым чутьем этот метод оказался очень продуктивным, и когда Макс пришёл на урок в шестой раз, то сам заговорил по-французски. Немного коряво, но смысл был понятен. С этого момента Париж перестал для него быть населённым инопланетянами.
При этом он каждый вечер стучал в номер Алисы, но она ему так и не открыла. Меж тем ему регулярно докладывали, что она то уезжает куда-то в экипаже с молодым человеком, то приезжает с подарками, но однажды особо бдительный служащий сообщил, что провожавший Алису молодой человек обещал заехать в четыре часа пополудни.
Макс к тому моменту был готов и во всеоружии. Он собрал вещи, нанял экипаж, куда всё погрузили, запасся едой, изучил карту местных дорог и принял решение. Простое и очевидное.
Нужно было спасать Алису и возвращаться домой, и как это сделать он уже знал. Если Алиса принимает какие-то вещества, то взывать к её разуму бесполезно, поэтому он решил действовать.
Когда в означенное время за Алисой приехал экипаж, и из него вышел молодой щёголь с букетом, а к нему спустилась Алиса, Макс был уже наготове. Он сидел на скамье напротив, пробуравив дырку в газете, как это делается в фильмах про шпионов.
Увидев Алису, он молниеносно подбежал и схватил её под руку, чтобы претворить свой план в жизнь. Однако она закричала, а к нему подскочил француз с букетом и начал протестовать:
– Как вы смеете, наглец!!! Немедленно отпустите даму, иначе будете иметь дело со мной!
Макс не обращал внимания на эти крики и на верещание Алисы — время было слишком дорого, а она вопила, обращаясь к кавалеру: «Анри, ну что же ты стоишь, сделай же что-нибудь!»
Анри как бойцовый петух подскочил к Максу:
– Я вызываю вас на дуэль! Мы будем стреляться! С двадцати шагов!
В лицо Макса полетела перчатка. Макс не обратил на неё внимания, и та упала на землю. Парень поднял и вновь кинул её в лицо Максу, перчатка повисла на его плече, он смахнул её и поволок Алису к подъехавшему из засады экипажу. Анри запрыгал вокруг него, пытаясь дотянуться до возлюбленной. Алиса отталкивала Макса, хватая руку своего ненаглядного ухажера.
Разнимая возлюбленных и сажая Алису в карету, Макс довольно грубо, но быстро и действенно принял вызов на дуэль и тут же её выиграл — Анри хрюкнул и упал на тротуар, зажимая рукой лицо. Алиса взвизгнула:
– Грубиян! — она побила кулачками Макса, садящегося в карету. Макс приказал извозчику:
– Гони! В Шербур! — И закрыл за собой дверь.
Когда у Алисы утихла очередная волна агрессивного отчаяния, она перестала избивать Макса и стены своей временной темницы. Переведя дыхание, девушка начала посыпать спутника проклятьями. Макс искренне жалел её. Он слышал много историй о зависимостях от всяких веществ и о том, как трудно от них отказаться. С другой стороны, он злился за то, что она крутила роман с каким-то подозрительным французом. Когда Алиса поняла, что её истерика бесполезна, она несколько остыла.
Макс протянул ей бутерброд. Она резко ударила его по руке, бутерброд упал. Макс вздохнул и принялся молча есть свой. Алиса смотрела на него несколько минут, потом всё же решила узнать о своей судьбе:
– Ты куда меня везёшь? — её голос был серьезен, без оттенков удивления, но в нём чувствовались остатки истерических ноток.
– В порт, — Макс решил отвечать ей тем же тоном.
– Зачем? — Истерика подкатывала вновь.
– Мы плывем в Англию, — Макс знал, что будет трудно.
– Нет! Мы не плывем никуда! Эй, извозчик! Стой! Немедленно! Эй! Макс, какого черта?! — Алиса опять стучала во все стены и по Максу.
– Я всё знаю, Алиса, я понял, — Макс сделал скорбное лицо.
– Если бы ты понял, ты… ты бы не стал мешать мне! Лишать меня того, чего у меня никогда в жизни не было и, возможно, никогда не будет… в нашем времени — точно! Ты лишил меня самой жизни!
– Алиса… — Скорбь на лице Макса усиливалась. — Во всякого рода веществах, что ты принимала, жизни нет! Они уже довели тебя до плохих кампаний… и неизвестно, до чего ещё.
Оплеуха была несоразмерна с силами Алисы. Макс долго потом вспоминал её и думал, откуда в ней нашлось столько сил.

Комментариев нет
27.09.2017

Все началось после Нового года. Прямо первого января. Но я узнала об этом лишь третьего, когда мы с родителями вернулись из дома отдыха.
Все праздники мы проводим в компании шумных родительских друзей. Так повелось с самого детства, но я все равно никак не могу привыкнуть.
Каждый раз чувствую себя не в своей тарелке, особенно когда они начинают приставать с расспросами: о школе, друзьях и парнях, о том, что я думаю и чувствую. Почему не болтаю с ними, не танцую и отчего «такая напряженная».
Мне не нравится рассказывать о себе не только из-за того, что я не такая открытая, как мама и папа, но еще и потому, что эти люди постоянно забывают, что спрашивали о том же самом на прошлой встрече.
Дети вообще мало кого интересуют, а подростки и подавно. Ведь, как сказала тетя Наташа: «Какие у вас могут быть проблемы? Живите себе и радуйтесь». Действительно, нам не нужно заключать договоры, брать кредиты, искать заказчиков, согласовывать проекты, оплачивать счета, а значит, и проблем вроде нет.
На этот раз им представилась отличная возможность посмеяться над цветом моих волос. Киноварь, рубин или гранат? Пришлось сказать, что мои волосы тупо красные, и уйти играть в бильярд. Я всегда в таких случаях уходила играть, у бильярдного стола было спокойно, никто не доставал, и я часто выигрывала.
Позже мама все равно сделала мне выговор, что так разговаривать невежливо, а я ответила, что невежливо судить всех по себе, и два оставшихся дня мы с ней почти не разговаривали.
Пока ехали из дома отдыха, я всю дорогу глазела в окно, сквозь снежную мглу, и думала о том, как было бы здорово навсегда затеряться в этом снегу, где-то по дороге, среди немых белых полей, за пустым безликим горизонтом, самой по себе, здесь и нигде. Превратиться в легкое облако или пари, плыть над землей, ни с кем не разговаривая, ничего из себя не изображая, ни о чем не думая и не беспокоясь. От этой глупой фантазии мне на миг стало удивительно легко и спокойно. Возможно, то было предчувствие или ожидание, а может, и то и другое.
Но когда мы вошли в квартиру, скинули сумки и разошлись по комнатам, неясное и волнительное чувство освобождения мигом исчезло, а на его место вернулась привычная повседневная тяжесть. Тупая и тянущая, словно к сердцу привязали камень.
Первым делом, открыв компьютер, я стала удалять из почты штампованные поздравления с Новым годом, и когда наткнулась на письмо Кристины Ворожцовой из девятого класса, почти отправила его в корзину. Однако раньше Кристина мне не писала, а в теме ее письма ничего не говорилось про Новый год. Там было просто: «Для Тони», будто на мою почту могли приходить письма для кого-то другого.
Само же письмо звучало так: «Привет, Тоня! И пока, Тоня! Уверена, ты меня поймешь. С любовью, Кристина». И чуть ниже — гиперссылка на Ютуб. Подобное заявление сразу показалось подозрительным. С чего бы Ворожцовой меня любить?
Комп немного побуксовал, подумал, но все же открыл видеоролик.
На экране — Кристина с длинными черными распущенными волосами и в белой ночнушке. Ни дать ни взять девочка-призрак из фильма «Звонок».
В последнее время Кристина сильно изменилась. Когда-то она выглядела как типичная отличница, вся такая прилежная и аккуратненькая, с косичкой до попы, в плиссированной юбке ниже колен и черных блестящих туфлях-лодочках. Но потом ее будто подменили.
Как-то раз я обедала в столовой, и тут вошла она. В черном длинном платье до пола, глаза подведены черными стрелками, даже ногти на руках черные, а волосы зачесаны наверх и уложены в пучок. Допотопно и по меньшей мере странно. Сначала я подумала, что это репетиция спектакля, но когда через пару дней перед первым уроком наткнулась на нее в раздевалке, поняла, что теперь она всегда так ходит.
В этом ролике ее лицо было очень бледным, а глаза опущены на листок, по которому она, едва шевеля губами, читала:
«Помочь никто не может. Вчера — не вернешь, сегодня — кажется мало, завтра — не наступит никогда.
Мы все одиноки на пути бесконечных страданий, а мои слова — бессмысленный пустой звук в яростно ревущем гуле одиноких голосов. Каждый хочет высказаться, но никто никого не слышит, не видит, не чувствует.
Никто никому не нужен. Выживает лишь тот, кто придерживается законов эгоизма, подлости и силы. Дружба ничего не стоит, а смерть сильнее любви.
Возможно, у меня был шанс, но несколько обычных людей, моих ровесников, которые ходят с вами по одной улице и дышат одним воздухом, наглядно показали мне, как я слаба и беззащитна перед этим варварским, жестоким миром. И я бы очень хотела, чтобы их знали в лицо».
Кристина вытащила листок А4 и показала его в камеру. Это была распечатанная фотография.
— Даня Марков, — она сама еще раз взглянула на листок, словно не была уверена, что это он.
Марков! Мой ботанический одноклассник. Что он ей сделал?
Ворожцова отшвырнула лист с физиономией Маркова и достала другой портрет.
— Егор Петров.
Этого я тоже знала. Из одиннадцатого. Типа видеоблогер, а на самом деле просто человек-камера.
— Настя Семина.
Настя-бэшка. Тишайшее и бледнейшее создание, еще более замороченное, чем сама Кристина.
— Саша Якушин.
А этот что здесь делает? Я посмотрела на фотографию и сначала не узнала Якушина: он подстригся и стал еще лучше. Моя бывшая безответная любовь.
Якушин неожиданно ушел из школы в прошлом году, прямо из одиннадцатого класса, и с тех пор я его не видела. Он не из тех, кто выкладывает свои фотки в ВК. Но при чем тут Кристина?
— Вадим Герасимов.
Герасимов? Еще один мой одноклассник. Тормоз и грубиян. Ему вообще ни до кого дела нет.
— Тоня Осеева.
Что? Какого черта?! Я увидела свою физиономию на фотке и обалдела. Как такое возможно? Я всегда нормально относилась к Ворожцовой, не лучше и не хуже, чем к остальным. Какая-то дурацкая шутка, новогодний прикол. Но разве таким шутят?
Кристина показала еще одну фотографию. Незнакомый светленький парень — Костя Амелин.
Выбросив из рук последний лист, она сказала: «Именно они стали причиной…» — и, не договорив, осеклась. С трудом изобразила улыбку и отключила камеру. Ни слова о розыгрыше, ни намека на шутку.
Я так быстро отставила остывший чай и посмотрела на дату письма — 1 января. Два дня назад. Хорошо бы позвонить этой дуре и высказать все, что я о ней думаю. Но где взять ее телефон? Впрочем, можно и через соцсети. Кого я из девятого знаю? Смирнову, Зайцеву, Ким.
По запросу «Кристина» Ворожцовой не нашлось, а у каждой из этих девчонок по двести-триста друзей. Поди разбери, под каким ником она живет в сети.
Внезапно дверь в комнату открылась, и, как всегда торопливо, вошла мама, уже вся разодетая и надушенная.
— Мы с папой уезжаем. Видимо, допоздна. По делам.
Я машинально прикрыла крышку ноута. Хотя ни мама, ни папа никогда не пытались в него заглянуть. Им совершенно не до того, у них всегда «по делам».
— Светик, мы сейчас опоздаем, — крикнул из коридора папа, и она, махнув рукой, выскочила из комнаты.
— Пока, — попрощались родители, и дверь за ними захлопнулась.
Родители работали вместе, в одной риелторской конторе, только мама специализировалась на загородной недвижимости, а папа — на городской. Рабочий день у них был ненормированный, вечером они частенько задерживались до двенадцати, а в любой выходной могли сорваться по первому звонку. Так что свою учительницу по математике я видела гораздо чаще.
С их уходом в квартире мгновенно повисла неуютная, давящая тишина, а серый полумрак сумерек зловеще пополз по углам. И мне тут же стало не по себе.
Я давно научилась отгораживаться от всего на свете — малейшего душевного смятения, застревающих в горле эмоций, болезненных и беспокойных мыслей, но перестать бояться темноты не могла никак.
Это было с самого детства. Особенно, когда я одна. А одна я почти всегда. Так что стоило подняться и включить свет.
А что, если Кристина не шутила? А что, если все по-настоящему? В таких ситуациях люди бросаются звонить или писать своим друзьям, просить совета или жаловаться. Но у меня не было никого, с кем можно поделиться таким секретом…

Комментариев нет
26.09.2017

Свернуть налево, пройти сто метров, повернуть направо, подождать, пока загорится зеленый, машин нет, повернуть налево и идти вперед, пока за кронами деревьев не покажется темная крыша.
Ее силуэт пробивался сквозь очертания голых веток, освещенных пас-мурным небом. Я чувствовала, как на мою голову мягко ложится первый снег, и те снежинки, которым повезло меньше, растворяются в грязи асфальтовой дороги.
Я всегда замечала Жака еще издалека. В тот день на нем была теплая черная куртка, и вокруг вился сигаретный дым, поднимаясь и растворяясь в воздухе, словно снег на земле. Жак стоял, облокотившись на машину свободной рукой, и смотрел то на небо, то на грязь перед забором.
«Этот город совсем не живописный, здесь мало чего снимать, только если разруху. Наверное, это мне в нем и нравится», — когда-то давно сказал мне он. Он был француз и смешно произносил букву «р», но этот город, сплошь и рядом усеянный непростительно большими зданиями, так подходил ему. Улицы были настолько широкими, а фонари настолько длинными, что ничуть не странно, что в этом многомиллионнике люди умудрялись быть одинокими.
— Привет, — произнесла я и остановилась в метре от Жака.
Мне было неловко подходить ближе. Казалось, он может сделать шаг назад.
— Привет. Погода кошмар, верно? — Он затушил сигарету о бачок, стоявший рядом, и открыл передо мной дверь черной машины.
«Похоже на заботу», — подумала я, когда справа от меня раздался хлопок.
Жак сел за руль и, нажав на рычаг, выехал с обочины узкой дороги. Мы двинулись в сторону центра, и я была почти уверена, что он, как и я, смотрит на снежинки, которые спадают на лобовое стекло.
— Разве погода кошмар? — спросила я спустя минуту.
Я услышала, как он усмехнулся и покачал головой.
— Ты права, выглядит неплохо. Зима так скоро.
— Поскорее бы все улицы завалило снегом, я буду снимать круглые сутки.
— Не могу с тобой не согласиться.
Молчание. Я краем глаза смотрела на его руку, которая мягко лежала на руле. «У него красивые пальцы».
— Мы пойдем фотографировать вместе? Я имею в виду, когда выпадет снег.
— А тебе хотелось бы?
Светофор загорелся красным светом. Машина остановилась. Улица, по которой мы ехали, была уже не такой пустынной, и перед лобовым стеклом, сливаясь со снежинками, туда-сюда проходили люди. Я знала, что снаружи было ужасно холодно, но по машине разлилось приятное тепло, и мне казалось, что дело не в отоплении, а во мне.
— Да.
— И что бы ты сняла?
Оранжевый цвет светофора.
— Я бы сняла… Я бы сняла людей, стоящих на остановке, я бы сняла замерзшие качели или сквер, заваленный снегом, где кто-то кого-то ждет.
Зеленый. Машина дрогнула, и мы снова двинулись вперед.
— Грустновато звучит.
— Мне нравится грусть.
Я тут же захотела забрать свои слова назад. Это прозвучало по-детски. Юношеский максимализм, слезы без причины и осенние депрессии — идиотка. Другой взрослый наверняка бы посмеялся или сказал нечто вроде: «Это пройдет».
— Да, мне тоже.
Я посмотрела на его лицо. Жак прижал пальцы к подбородку, а локтем оперся на кожаный подлокотник. Его глаза неотрывно смотрели на дорогу, и в только что произнесенных словах не было ни доли насмешки.
— Почему?
— Почему? — его бровь озадаченно выгнулась. — Наверное, потому же, почему и тебе.
— Ну так почему?
— Счастье однобокое. Яркое, но однобокое. О нем нечего сказать. Человек, пытающийся объяснить свое счастье, выглядит как идиот, разучившийся говорить. А грусть — это другое. Грусть тянет нас вверх. Человек становится старше, оттого что много грустит.
— А нельзя быть счастливым и взрослым одновременно? Ты говоришь так, словно все счастливые и радостные — круглые дураки.
Я усмехнулась, но на деле мне стало страшно. Из его слов следовало, что счастье — это что-то непростительно глупое. И если ты хочешь расти, то обречен на вечные страдания. А мне хотелось жить.
— Можно. Но только в том случае, если за твоим большим счастьем скрывается большая грусть. В противном случае ты не закончен.
— Значит, я все делаю правильно.
— Правда?
— Да. Я счастлива. Действительно счастлива. Возможно, впервые в своей жизни счастлива. Но в то же время, бывает, мне кажется, будто я умираю. И самое страшное в такие моменты, что мне это нравится, и где-то глубоко внутри я всегда этого очень жду.
— Поздравляю, — с ухмылкой произнес он.
— С чем?
— С тем, что ты знаешь, в чем твое счастье. Я совру, если скажу, что это пройдет. Правда заключается в том, что это не изменится ни через пять лет, ни через десять, ни через пятьдесят. Ты такая, и тебе с этим жить.
Дорогу все больше заметало снежными комьями, которые тут же таяли и растворялись в лужах, разбрызгиваемых колесами спешащих машин. Город стал еще серее, оттого что нечто сверху пыталось окрасить его в белый. Снег пошел чуть раньше своего времени, и вот что из этого вышло. Все слилось, смешалось, и в конечном итоге не вышло ровным счетом ничего. Люди стали еще злее, тротуары еще грязнее… Мы часто думаем о том, что для многих вещей уже слишком поздно. Поздно жениться, поздно работать, поздно идти гулять. Для всего это слишком поздно. Мне кажется, люди забыли, что есть вещи, для которых слишком рано. Есть такие изменения, которым еще не нужно случаться, и такие люди, для которых еще не время становиться теми, кем они хотят стать.
— Я видел тот снимок, что ты послала на конкурс. Отбор уже начался.
— Да, спасибо за камеру и штатив, — неловко ответила я.
— Расскажешь мне когда-нибудь, почему крыльцо моего дома для тебя время?
— Да. Когда-нибудь. Расскажу.
Это прозвучало как обещание. Обещание на будущее. Будущее, в котором я слишком сильно сомневалась.

Комментариев нет
23.09.2017

Алиса бродила по дому, словно тезка из страны чудес — удивляясь всему и интересуясь всем. И конечно, её привлёк зал художников. Однако, найдя его, она долго не решалась войти.
Затем, набравшись сил, перебирая в голове имена, шагнула в комнату. Мужчины сразу повставали с мест, приветствуя мадмуазель, правда, один из них остался сидеть с бокалом в руке, не обратив на неё никакого внимания. «Это же!!! О Боже! Галье-Лалу!» — мысленно воскликнула Алиса и, окинув взглядом комнату, узнала в присутствующих ещё с десяток именитых особ. Глаза её загорелись, она сжала губы, чтобы не издать писк восторга.
– У Эжена трагедия, — возвестил невесть откуда появившийся перед Алисой парень в коричневом костюме с выраженной аристократичностью во всём своём облике. — Как результат: он немного невосприимчив к происходящему. Чтобы несколько сгладить впечатление, я могу встать для вас два раза.
«Это же Жорж Сёра!» — фанатично кричала про себя Алиса, изо всех сил сдерживая свои эмоции. Она покивала головой, мол «не стоит, спасибо», опершись на ручку двери и пытаясь выстоять против надвигающейся истерики радости в её душе.
«Как бы в обморок не рухнуть от такого!» — подумалось ей.
– Жорж, не докучай нашей гостье, к тому же такими подробностями, — осекли его откуда-то. — Мадмуазель, вы к нам намеренно с каким-то поводом? Можем ли мы вам чем-то помочь?..
Алиса вглядывалась в лицо месье, он был ей несколько знаком, но она точно не помнила его имени. Этот факт её успокоил и увлёк в перечисление имен. Она отпустила ручку двери и вспомнила, что не у всех художников было принято представляться, и решила дать обезличенный ответ:
– Нет, я без повода, но мне интересны ваши беседы. Если я вас не стесню, то была бы рада принять в них участие.
Бородатый мужчина, стоявший у окна, в коем Алиса незамедлительно узнала Поля Сезанна, обращаясь к присутствующим, ответил:
– Разве можно стеснить художника? Импрессиониста? Решительно невероятно! Господа, никто не будет стеснён?
В ответ все хором сказали что-то своё, смысл которого хорошо передает слово «нет», а бородач подытожил:
– Окажите честь, останьтесь, нам интересно ваше участие. Мы здесь говорим, главным образом, о живописи, о философии. И, — черт её побери! — о конструкции на Елисейских, которая пошла дальше всех наших упражнений в цвете в своём построении.
Алиса уже разделилась на физическое и духовное. Её духовное «я» было настолько счастливо, что у него в руках оказался телефон и незримая материя Алисы вовсю делала селфи с присутствующими в зале. Физическое же тело продолжало сдерживать себя. Её восторг выдавал лишь легкий румянец да горящий взгляд, который был таким, словно ей сделали предложение руки и сердца и подарили планету в честь этого события. Из толпы ей навстречу шёл Анри Кросс, Алиса заламывала себе пальцы.
– Присаживайтесь сюда, мадмуазель, я приглашаю вас, — сказал он. — Это лучшее место не только в этой комнате, но и во всем особняке, а возможно, и во всей Франции! — Молодой мужчина в костюме вишневого сукна сопроводил Алису на диван с большими подлокотниками, окружённый подносами фруктов, вина и большими декоративными пальмами.
– Уж не потому ли, Анри, что оно рядом с тобой? — пошутил Жорж, по лицу которого было видно, что он немного обижен на брата по кисти за то, что тот оказался проворнее.
Анри в ответ только бровью повёл. Бородач, месье Сезанн, продолжил вводить гостью в курс дела:
– Мы тут рассуждаем о парадоксах. Один из наиболее интересных — сейчас, во время расцвета «импрессионизма»… Ох, так и прижилось это слово! Мы наблюдаем совершенно интересную картину — техника письма становится всё интереснее, а сюжеты — скупее. Мы приобретаем красивые формы, но утрачиваем содержание. Это, конечно, моё мнение… месье Поль не согласен. Хотя он собирается на Мартинику, и в связи с этим его мнение здесь, в Париже, не помешает мне считать так и дальше.
Художники засмеялись. Однако выпад, адресованный месье Полю, не был оставлен тем без ответа:
– Уважаемый тёзка, при всём своём авторитете можешь считать, что угодно. Но мир увидит, что прав — я. И Эмиль!
Нематериальное «я» Алисы, лишенное всяких моральных правил поведения, поднеслось к ответчику и вскричало: «Да вы же Поль Гоген! Я писала о вас курсовую!» Физическое улыбнулось.
Эмиль Бернар, о котором заявил Гоген, развел руками и сделал лицо, на котором театрально значилось: «А что я? Я ничего!». Тут началась настоящая шумиха. Месье, позабыв про гостью, начали наперебой доказывать друг другу свою правоту. Духовное «Я» Алисы, спокойно витающее до этого по залу, так перепугалось резких выкриков, что со скоростью света вернулось обратно в тело, та отшатнулась назад и удивлённо посмотрела на спорящих мужчин. Слева от неё стоял поднос с виноградом, она взяла веточку и стала есть, глядя на художественный базар, развернувшийся перед ней. «Как в кинозале с попкорном», — подумала она.

Комментариев нет
22.09.2017

Лизхен едва исполнилось тринадцать лет, она еще не понимала всего происходящего, но, унаследовав от отца чуткое восприятие картины бытия, буквально кожей чувствовала, как отторгает ее та среда, в которую она гармонично вплеталась каждой клеточкой своего существа. Как неприветливы сделались соседи, как униженно и некрасиво стало поведение матери, и даже животные, казалось, отвернулись от нее. Перестала вилять хвостом соседская собака, а вместо этого, завидев Лизхен, скалила желтые зубы и утробно рычала. И гуси, важно поводя хвостами, переходили на другую сторону. Конечно, скорее всего, ей это только казалось, но Лизхен никак не могла справиться с чувством глубокой обиды на весь окружающий мир, и, чтобы не растерять эту свою обиду, она часто уходила к заброшенной водяной мельнице.
Когда-то, много веков назад, эта мельница стучала лопастями по волнам небольшой горной речушки. А потом река высохла, и мельница осталась умирать, всеми забытая и никому не нужная. И именно эта ненужность, это вековое одиночество влекло Лизхен к старой мельнице и к гроту, образовавшемуся под небольшим мостком, поросшим пушистым мхом. И здесь позже случилось событие, которое определило ее дальнейшую судьбу на много лет вперед.
В 1944 году, когда война уже клонилась к концу, Лизхен начала работать на почте. Каждое утро она забирала письма из почтового ящика, расположенного на стене ратуши, и шла восемь километров в соседний городок, где сдавала почту в управление, а с собой забирала все то, что предназначалось для соседей.
Убежище Лизхен как раз находилось по пути ее следования, и она каждый день делала там остановку, чтобы передохнуть и помечтать в уединении. И вот однажды, сама не зная как, она открыла сумку и стала разглядывать адреса на конвертах. В основном люди писали родственникам или на фронт, где находилось почти все мужское население деревни. Эти далекие полевые адреса будили в душе Лизхен тоску и бередили воображение, которое переносило ее туда, на далекие ледяные поля чужой страны, где гибли немецкие солдаты. Каждую неделю она держала в руках чью-нибудь смерть и, передавая сообщение о гибели родным, испытывала странное чувство вины, как будто была причастна к этому событию.
Лизхен перебирала конверты один за другим, один за другим, и вдруг ее взгляд наткнулся на непривычный адрес. Письмо направлялось в полицейское управление. Лизхен хорошо знала отправителя. Это был дядя Пауль, хромой крестьянин, который жил на самой окраине поселка. Он был человеком пьющим, и его жена тетя Хильде все время бегала по соседям и жаловалась на мужа. Их единственный сын погиб в первые дни войны, и с тех пор дядя Пауль совсем свихнулся, забросил хозяйство и пил не просыхая с утра и до вечера.
Какая сила заставила Лизхен распечатать конверт? Она никогда даже в мыслях не позволяла себе ничего подобного! Что толкнуло ее на должностное преступление, которое по законам военного времени могло стоить ей жизни? На все эти вопросы Лизхен не могла найти ответа до самой старости. Она действовала по наитию. Как будто чья-то непреклонная воля руководила ее движениями. Может быть, это был отец, чей дух охранял свою нерадивую паству оттуда, из неведомого далека? Одним словом, Лизхен аккуратно, не повредив конверта, достала листок серой дешевой бумаги, на которой корявым узловатым почерком был нацарапан донос. Лизхен читала и не верила своим глазам: дядя Пауль, который вырезал для детей фигурки из дерева, который так весело пел и приплясывал, когда выпьет, этот самый дядя Пауль доносил в полицейское управление о том, что в соседнем доме вдова Шонлебер прячет умственно отсталого сына Ганса, в то время как по новым законам рейха все эти идиоты должны подлежать уничтожению.
Ганс был любимцем всей деревни. Тихий и задумчивый, он сидел всегда на одном и том же месте, во дворе под орехом, и счастливо улыбался каждому. И люди, проходя мимо, тоже улыбались и думали, что в глазах этого больного мальчика затаилось какое-то глубокое понимание человеческой природы, доступное ему одному…
Лизхен несколько раз пробежала записку глазами, затем положила ее в конверт и, недолго думая, спрятала в своем гроте под большим плоским камнем.
С этого момента Лизхен каждый день, по пути в управление, останавливалась у старой мельницы и внимательно просматривала все письма.
Если бы отец своим воспитанием не заложил в ней прочную основу, способную выдерживать серьезные испытания, не превращая душу в тлен, то Лизхен наверняка бы пала жертвой мизантропии. Картина, которая открылась ее подростковому сознанию, была ошеломляющей. Чуть ли не через день жители деревни писали доносы на своих соседей. Здесь были жалобы на неуплату налогов, на неблагожелательные высказывания в адрес властей, на симуляцию болезней для устранения от военной службы. Все эти письма, попади они в правильные руки, могли бы повлечь за собой самые серьезные последствия, и поэтому Лизхен хоронила их под камнем в гроте, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Как это ни странно, но, познав все несовершенство человеческой натуры, Лизхен не озлобилась, а, напротив, примирилась со своей обидой. Теперь она видела своих односельчан как бы душевно оголенными, не защищенными телесной оболочкой от своей мрачной сути. И ей было нестерпимо жаль всех этих людей, мучающих друг друга и мучающихся самих. Весь год, вплоть до окончания войны, Лизхен спасала односельчан от самих себя. Под камнем образовалось уже целое кладбище конвертов, содержанием которых было взаимоуничтожение друг друга. Для чего люди делали это? Их же никто не заставлял! Никто не требовал от них такой животной покорности системе, особенно здесь, в глуши, где власти не имели такого пристального контроля над происходящим.
С этими вопросами Лизхен стремительно взрослела. Она хотела понять, почему темные, потаенные стороны человека обретают силу именно в такие тяжелые времена, когда вокруг столько горя и требуется сочувствие. Этот вопрос оставался открытым до самой ее старости. Иногда в течение жизни фрау Райнхард казалось, что она вот-вот разгадает эту загадку, но дверка, за которой таился ответ, захлопывалась, стоило подойти к ней на достаточно близкое расстояние. И фрау Райнхард опять, озираясь на свою жизнь, дивилась тому, как однообразно и непритязательно добро и как прихотливо и изобретательно зло.

Комментариев нет
21.09.2017

В июле Боря повез своих подопечных, «лохматые доллары», как он их называл, на большую охоту в Канны. Лиза все-таки получила новый шанс.
Она почувствовала запах больших денег сразу, едва сойдя с самолета. От этого пейзажа захватывало дух: соленый бриз, рыжие крыши, полоска пляжа и море, по которому рассекали яхты. Владелец каждой такой «лодки» — как минимум миллионер, а значит – потенциальная дичь. Яхт было невероятно много.
Но чего в Каннах оказалось еще больше, так это девушек, мечтавших как можно дороже продать свою красоту. Самыми красивыми были русские.
Лиза с трудом сдала сессию. Хорошо хоть мама немного оттаяла и даже подкинула деньжат. Пришлось, правда, слегка смухлевать – сказать, что хозяин поднимает арендную плату за квартиру, и что очень хочется хоть одним глазком взглянуть на море. На самом деле Лиза потратила все до копейки на наряды для летней охоты, а к морю отправилась за счет агентства Бори Бергмана.
Своих подопечных знаменитый сводник разместил в скромном трех-звездочном отеле. Довольно далеко от набережной, бульвара Круазетт и Дворца фестивалей, зато завтраки здесь были отличными – свежий кофе и превосходная выпечка. Лазурный берег вполне можно было полюбить уже за это.
Номер был тесным. Кроме того, его приходилось делить с шестнадцатилетней моделью из Новосибирска Мариной – новым Бориным приобретением.
-Лиза, а правда, что ты один раз олигарха за охранника приняла? – спросила эта малявка в первый же вечер.
-Много будешь знать, скоро состаришься. Я же не спрашиваю, как ты заграницу попала без маминого разрешения.
-Да можешь спрашивать, — пожала плечами девчушка. – Мама доверенность написала, она сама меня к Боре отправила. Через знакомых добыла телефон.
Лиза опешила.
-Ты вот сейчас серьезно говоришь? Она хоть в курсе, чем он занимается?
-Продает девушек олигархам. И что тут такого? Ты знаешь, в каких условиях мы в Новосибе жили? Комната в коммуналке, мама — уборщица в поликлинике. Надеялась на модельный бизнес, но в агентстве мне сразу сказали, что Клаудии Шиффер из меня не выйдет. Типаж мой не в моде, бедра широковаты, только для местных показов и гожусь. Мать в колледж пристроила на парикмахера учиться, но я как представила, что все жизнь чужие башки стричь буду… Решила – надо в Москву ехать, там пробиваться. Сказала мамке, а она молодец, не стала мне поперек дороги становиться, наоборот – обняла и говорит, правильно, мол, доча, не хочу, чтоб ты мою судьбу повторила. А потом через каких-то дальних знакомых телефон Бори достала. Мы его сначала по телевизору увидели, в одной передаче. А ты как к нему попала?
-Я у себя дома конкурс красоты выиграла. Второе место, — не упустила возможности похвастаться Лиза. Сейчас, успокоившись, она понимала, что даже «серебро» на конкурсе красоты в глазах многих людей делает ее просто богиней. По большому счету она вполне могла бы заявлять, что носит титул «Мисс Магадан», ведь фактически это так и было, но почему-то сразу вспоминалась Катюха, и становилось паршиво на душе. Поэтому Лиза Каменовская именовала себя «мисс» лишь в крайних случаях, когда от этого действительно что-то зависело.
-Серьезно? Ты вице-мисс? – выпучила глаза Марина.
-Да, вице-мисс Магадан прошлого года.
-Ого! Тогда Боря для тебя, наверное, настоящего принца найдет. Ты очень красивая.
-Спасибо. Ты тоже ничего, — снизошла Лиза. – Не дрейфь, раз он взял тебя к себе, значит, точно пристроит. Веди себя хорошо и забудешь про свою коммуналку и парикмахерскую.
Марина благодарно улыбнулась. Ей явно недоставало уверенности в себе.
-А хочешь, я тебе прическу красивую сделаю? Будешь сегодня в клубе самая-самая!
-А хочу!
Так Лиза приобрела личного стилиста, а Марина – личного психолога. Это трудно было назвать классической дружбой, по крайней мере, если понимать под дружбой то, что некогда связывало Лизу и Катю. Но это было взаимовыгодное партнерство, союз двух охотниц, приближавший обеих к заветной цели.
Целью Бори были элитные вечеринки. Именно там он планировал демонстрировать свой эксклюзивный товар потенциальным покупателям. От девушек требовалась пунктуальность и безупречный внешний вид. Чем они занимаются днем, Борю не интересовало.
Но все поступали одинаково. Они вовсе не собирались упускать свой шанс, а потому, облачившись в лучшие наряды, отправлялись прогуливаться по набережной, где покачивались на волнах сотни яхт. Их привилегированные обитатели спокойно завтракали за столиками на палубе, пили кофе, читали газеты и совсем не обращали внимания на охотниц. Боря над такой самодеятельностью только посмеивался.

Комментариев нет
20.09.2017

Мне всегда чего-то не хватало. У меня одновременно было всё и не было ничего. У меня были друзья, с которыми я замечательно проводила время, деньги, которые я могла тратить, когда захочу и на что захочу. Мне нравился мой город и люди в нём. Но, несмотря на всё это, я постоянно чувствовала пустоту…
Мы познакомились в конце февраля. Наверное, это было самое спонтанное и странное знакомство в моей жизни. Мы абсолютно не знали друг друга, но в первую же ночь проговорили четыре часа по телефону. Скажите, вы часто разговариваете с незнакомыми людьми так долго? Я думаю, что нет. На какое-то время у меня создалось ощущение, что мы знаем друг друга всю жизнь. Он мог поддержать любую тему разговора, Его действительно было интересно слушать, но самое главное, Он умел слушать сам. На протяжении всей моей жизни у меня часто складывалось впечатление, что людям не интересно, что говорю я, они просто молча ждут, пока я закончу свой монолог, чтобы начать наконец говорить о себе. Так вот, Он был другим. И Он подкупал этим.

* * *

Сегодня мы встретились в первый раз. Скажу честно, Он не произвёл на меня какого-то ошеломляющего впечатления. Ничего особенного. Не мой типаж. Чересчур самоуверенный, немного грубый, но пообщаться можно. Почему нет? Новые знакомства — это всегда хорошо. Рассматривать Его как молодого человека, думаю, не стоит. Он достаёт из кармана пачку сигарет. Он что, курит? Заявляю:
— Не люблю запах сигарет. Меня он раздражает.
Отвечает с усмешкой:
— Я бросаю.
Интересно. Неужели на Него так повлияли мои слова?
Вечер я провожу с другом в кафе. Его зовут Артур. Мы раньше учились вместе в одной школе и в последний год стали очень хорошо общаться. У него каштановые волосы, длинные ресницы, которые загибаются, и весьма необычная манера общения. Я делюсь с ним абсолютно всем. У нас одинаковые взгляды на многие вещи, схожие интересы. Я рассказываю ему о сегодняшней встрече. Мне очень нравится посещать новые заведения, пробовать различную кухню. Я думаю, что из меня вышел бы неплохой ресторанный критик.
— Ну как? Тебе понравился парень? — интересуется Артур. Я отставляю свой клубничный латте.
— Честно говоря, не очень. Можешь не ревновать.
— Я и не собирался.
— Да брось, по тебе видно, что ты ревнуешь, — подмигиваю я.
Друг усмехается.
— Ну, если только чуть-чуть.
— То-то и оно.
— Да уж, тебя не проведёшь.
— А у тебя что нового?
— Да ничего, университет, спорт, ты же знаешь. Ничего особенного.
Оставшееся время мы говорим об учёбе и обсуждаем планы на выходные. Я смотрю на часы. Уже 21:00. Прошу счёт. Дома меня ждёт гора домашней работы, которую надо сделать на завтра. Честно говоря, я никогда не понимала, зачем нужно учиться. Я терпеть не могла школу. Мне всегда казалось, что, находясь в ней, я трачу своё время напрасно. Мне была не интересна большая часть преподаваемых дисциплин. В университете мне нравится больше, но это мало что меняет. Многие предметы меня абсолютно не привлекают. Возможно, я выбрала не ту специальность или не тот вуз, сложно сказать. Правда в том, что мне редко где бывает хорошо. Я везде найду, к чему придраться.

* * *

Мы с Ним не виделись всего ничего, но я уже хочу встретиться. Мы учимся в одном университете. Спустя пару дней я вижу Его около входа. Надо подойти, надоели эти странные разговоры, что я вообще забыла в этой компании? Недолго думая я направляюсь к Нему навстречу.
— Привет! Как дела? Почему такой грустный?
— Привет. Да нет, нормальный. Просто учёбы много.
Он действительно выглядит уставшим.
Сегодня очень яркое солнце. Я не люблю солнце, мне не нравится, когда оно светит прямо в глаза. Для меня идеальная погода — пасмурная, но без дождя. Он приближается к дверям университета.
— Не хочешь пойти внутрь, посидеть в кафе?
— Я не против.
Мы заходим в здание, садимся в ближайшее кафе, разговариваем. Я заказываю малиновый чай. Вокруг много людей, но для меня все они на одно лицо. В ходе разговора Он садится ближе и начинает медленно гладить мою левую руку. Зачем Он это делает? Странно. Что это за непонятное ощущение? Я такого раньше не испытывала. В моей голове сразу возникает тысяча вопросов, но я не нахожу ни одного ответа. Для меня это всё впервые. Музыка здесь играет очень громко. Это иногда отвлекает от беседы. Тут я понимаю, что у Него сегодня другой цвет глаз.
— Стой, у тебя разве не зелёные глаза?
— Иногда. В основном голубые. Зависит от погоды, настроения, цвета одежды, которая надета на мне, и ещё от многих факторов.
Это необычно, и мне это даже нравится.
Мы проводим за беседой ещё минут тридцать. В пять вечера я собираюсь домой. Он встаёт, чтобы проводить меня. Мы выходим из университета и направляемся в сторону моей машины. Мне становится немного скучно. Я усмехаюсь.
— Ну что, ты даже не будешь приставать ко мне?
Он делает шаг и целует меня. Поцелуй длится долго, но целуется Он, честно говоря, средне. Мне не понравилось. На прощание машу Ему рукой.
— Скоро увидимся. Пока.
И зачем люди целуются? В этом ничего такого нет. Зачем вообще это нужно?

Комментариев нет