Главная Марафон!
Glavred

Glavred

19.09.2017

Трамвай приближался и изо всех сил звенел, приводя в сознание испытателей граммофона. Придя в себя, Макс, Алиса и Иван Михайлович обнаружили, что стоят на улице, на трамвайных рельсах. Прямо на них надвигается старый красный трамвай, прошлого века. Горящий белым светом прожектора, он старательно грохотал по рельсам в их направлении. Оставалось метров пять до неизбежной драмы, когда Иван Михайлович среагировал и столкнул всех с рельсов. Путешественники угодили на проезжую часть, где чуть было не попали под колеса пучеглазого такси. Алиса взвизгнула, Макс выругался на водителя.
Улицу заполонили гудки автомобилей и звон трамвая. Иван Михайлович подхватил Алису и кивнул Максу в сторону тротуара. Перебежав дорогу, они завернули за угол и скрылись в узком проулке, между двух высоких зданий из красного кирпича.
Был поздний вечер. Огромными пушистыми хлопьями падал снег. Тёплым жёлтым светом горели уличные фонари. В воздухе пахло Рождеством и производственной гарью. По бокам от трамвайных путей были расчищены дороги, блестящие от сырости. Параллельно им, вдоль сплошного ряда домов, шли тротуары, по которым прогуливались горожане в нарядах начала ХХ века. Невысокие дома из серого и коричневого камня глядели на проезжую часть праздничным светом окон. На первых этажах были выставлены рекламы, афиши, над входами горели гирлянды: там размещались рестораны и клубы. Из здания напротив доносились звуки той самой музыки, которая звучалас пластинки. Над входом болталась вывеска «King Oliver’s Creol Jazz Band all through December».
Алиса стояла и вся тряслась от холода и шока. Снег падал на её платье из тонкой шерсти и уже перестал таять. Она беспомощно озиралась и не могла вымолвить ни слова. Макс снял куртку и укрыл её. Алиса растерянно спросила:
– А мы г-где? И почему-у-у?
– Чёрт его знает! — выругался Макс. — Я бы сказал, похоже на Петлю.
– На что?! — воскликнула Алиса.
– На Петлю — «the Loop», даунтаун в Чикаго. Но таким, каким он был на фотографиях из учебника. Как будто реконструкция времен Сухого закона.
– Макс, а откуда эт-то здесь? — Алисе было сложно говорить, с нею приключился сильный испуг.
– А «здесь» это вообще где? — уточнил Макс.
– А я п-почем знаю!? — чуть не плача, ответила Алиса. — И г-где Иван Михайлович?
Механик стоял чуть поодаль, метрах в трёх, почти у самого входа в проулок, и пытался поджечь сигарету. Одет он был довольно тепло, и то ли от этого, то ли от того, что был умудрён жизненным опытом, панике явно предаваться не собирался.
– Иван Михайлович! Где мы? Что происходит? Нас звуком вырубило? Мы в состоянии аффекта? — Алиса с Максом подошли к механику, наперебой задавая вопросы.
Иван Михайлович выпустил дым:
– Да я-то почём знаю! — Потом, кивнув в сторону Макса, добавил: — Пластинку-то он завел!
При этих словах Макс вытянулся и, мотая головой, сделал шаг назад, что явно повеселило старика.
Алиса посмотрела на Макса. Тот пожал плечами и подошел к Ивану Михайловичу; глядя в глаза старику, спросил:
– Иван Михайлович, что с аппаратом? Он в состояние транса вводит, да?
Тот в ответ только руками развёл. Макс хотел выйти из проулка и поговорить с прохожими, Алиса молча схватила его за рукав и замотала головой:
– Не ходи! Сначала надо понять, что вообще происходит!
Макс присел у стены и открыл ящик с пластинками. На каждой пластинке было записано по четыре песни. Но этикеток не было. Их заменяли приклеенные в центральной части вырезки из нескольких старых газет, кусками практически по сантиметру, и такие же клочки пожелтевшей от времени бумаги, на которых чернилами были проставлены римские цифры. На той пластинке, что играла в кабинете и погрузила их в такое странное состояние, стояло «ХХ».
Вдруг в проулок забежала пара, одетая по моде первой четверти двадцатого века, — как показалось Алисе. Прячась от прохожих, они сразу начали целоваться, не заметив троицу с граммофоном. Макс, обрадовавшись, что судьба сама послала ему в руки целых двух аборигенов, бросил разглядывать пластинки и ринулся к ним.
– Эй, ребят! — беспардонно прервал он их общение тет-а-тет.
Парень, несколько напугавшись, но тщательно скрывая испуг, заслонил собой девушку, водрузил на голову цилиндр, который держал в руке, и по-английски спросил Макса:
– Какого чёрта, мистер!
Они уставились друг на друга. Макс разглядывал странную шляпу, цепочку, идущую в карман пальто, трость в руке, непонятные штаны. Парень — тому было лет двадцать — не мог оторвать глаз от кроссовок. Алиса шепнула Максу, что тот должен представиться:
– Макс Крестовский, из Флориды, Майами. Проездом здесь.
– Джон Кендрик Конверс, чем обязан?
Макс сообщил, что они заблудились и несколько дезориентированы. Парень вежливо ответил на все вопросы Макса и пожелал удачи в путешествии. Выходя из проулка, Джон Кендрик обернулся и крикнул вслед:
– И осторожнее с местным пойлом! С этим Сухим законом скоро будут продавать такую жижу, что вы и имена свои забудете! Здесь вам не Юг!
Макс, подойдя к Алисе и Ивану Михайловичу, всё это время наблюдавшими за общением, с восторгом, удивлением, недоумением и ужасом сообщил:
– Леди и джентльмены, — начал он, — сейчас двадцать четвертое декабря двадцать пятого года. Тысяча девятьсот. Мать твою…

Комментариев нет
18.09.2017

Я шла быстро. Очень быстро, скользя мимо редких прохожих. Под ногами стучал асфальт, и я уже могла вообразить, как, через сколько минут перед моими глазами окажется этот дом. «Как Жак будет сейчас выглядеть? Во что он одет? Как стоит? Подперев спиной железную изгородь? Или ждет у края дороги? А может, он от скуки смотрит в телефон?»
И когда я наконец увидела его, это было не похоже ни на одну из картин в моем воображении. Он стоял посредине тротуара, вздернув голову к небу. На нем было черное пальто, в карманы он спрятал руки. Я остановилась в десяти метрах от высокой фигуры и просто не нашла сил двинуться дальше.
Было нечто удивительное в том, чтобы смотреть на Жака вот так. Когда вокруг никого нет, и он кажется совершенным незнакомцем. Казалось, будто мы на съемочной площадке, вокруг тишина, и мы единственные актеры.
Его грудь тяжело поднялась, и в следующую секунду он повернул голову в мою сторону. На его лице появилась едва уловимая улыбка. Но глаза по-прежнему оставались грустными. Все так, будто он продолжал смотреть на небо. Будто он не видит меня.
Я подошла к нему, не сдерживая улыбки. Я так часто представляла его в своих мыслях, но видеть его вживую было совершенно по-другому.
— С днем рождения, Софи.
«У него такой нежный голос», — подумала я, едва сдерживая от счастья смех.
— Спасибо. Мы стали видеться чаще за последний месяц.
— Твой подарок, — он достал из внутреннего кармана небольшой сверток.
Это был плоский прямоугольник, завернутый в оберточную бумагу с красной лентой, какие я видела только в фильмах. Такие подарки в них дарят друг другу на Рождество.
Я очень аккуратно потянула за края лент, а после развернула бумагу.
Мое фото. Тот самый снимок. Снимок, где я выгляжу немного удивленной. Светлые волосы замерли в повороте головы, а мои глаза казались больше обычного. Я была очень юной, очень светлой, очень легкой. Никогда мне прежде не удавалось заметить это в зеркале, никогда я не думала о себе как о чем-то настолько наивном, даже детском. И в этой фотографии мне было сложно узнать саму себя. На меня смотрела смущенная и мечтательная девушка. Не девочка, а девушка.
Фото сделано с небольшого расстояния, а между нами крыша его машины. В ушах засвистел ветер, и я с нежностью провела пальцами вдоль шершавых краев рамки.
— Нравится? — спросил он, пока я не могла оторвать глаза от уже любимого снимка.
— Да, — с придыханием ответила я, — очень. Это… Я слов не нахожу. Такой ты меня видишь?
— Да, очаровательна. — Он коснулся рукой моей вспыхнувшей щеки, и мне показалось, будто глубоко внутри меня что-то хрустнуло, сломалось, скрипнуло в последний раз.
«Он видит меня такой…» — говорила я себе. На грудь словно упал камень, и я забыла, как дышать. Я думала, что в глазах Жака я дитя… младенец, и, смотря на это фото, я поняла, как ошибалась.
Я оторвала глаза от рамки и поняла, что из глаз катятся слезы. Они стекают по его руке и падают на воротник рубашки.
— Что с тобой? — спросил он
— Жак… — сил не осталось, и я сдалась, — мне кажется, я люблю тебя.
Слова горящими стрелами вонзались в тишину. Глупая, почти мертвая тишина.
Знаете, в этот момент я предпочла бы увидеть на его лице удивление, недоумение, страх или даже злость, но только не это… Только не это равнодушие. Его глаза будто говорили: «Я уже давно все знаю, не было никакого смысла тебе говорить об этом вслух». Получилось, что страх чувствовала только я.
Мои пальцы непроизвольно потянулись к губам, которые и были виноваты в том, что чувства случайно выпорхнули наружу. Во мне не было смущения, и щеки не краснели, и колени не тряслись. Я просто замерла и не чувствовала, что живу в тот момент. Тело холодело, и казалось, будто оно уже никогда не сможет двигаться. Нет сожаления, нет грусти… Просто хотелось сейчас присесть так низко, чтобы сравняться с дорогой… чтобы меня и вовсе не было ему видно. Будто не было Софи, будто никогда она и не жила.
А потом его лицо резко переменилось. Знаете, это выражение, когда человек хочет что-то сказать, но думает, как бы получше выразиться. Надеясь оттянуть момент, он пару секунд смотрит куда-то вбок, его губы приоткрыты, а взгляд слегка затуманен.
— Нет, — начала я, — погоди… Я пошутила, забудь. Вырвалось, — я старательно натягивала улыбку на свое лицо. Из груди раздался нервный смешок.
Затем я просто двинулась вперед, и, задев плечо Жака, я почувствовала, как он схватил меня за запястье. Его пальцы обвили мою руку так, словно они раскаленное твердое железо.
Я остановилась не в силах повернуться к нему лицом. К горлу подступали слезы. Он молчал. Я не знаю, сколько продлилась это тишина, сколько его взгляд держался на моей спине. Все это время я смотрела на стоящие через дорогу деревья и думала: «Какие на них красивые листья… Вот то постарше, это помладше. Девочка перебежала улицу. А там машина стоит. По-моему, такая же была у моего отца когда-то».
— Софи… — тихим голосом начал он.
— Не надо, я все знаю, — повернувшись к нему, сказала я, — знаю все, что ты сейчас скажешь, — голос постепенно срывался и становился громче. — Знаю, ты скажешь, что мне следует встречаться с ровесниками, что так будет проще. Мол, мы с тобой друг друга не поймем, и мне будет только хуже! Ты скажешь, что мои чувства несерьезны, они пройдут как только, так сразу! А пока они не прошли, ты будешь со мной, но по-другому! Я буду все так же ходить к тебе домой, пить чай и ждать, пока ты вымолвишь хоть слово! А ты! Ты будешь молчать, Жак! Ты будешь молчать, потому что захочешь, чтобы я поскорее ушла. Я стану приходить все меньше, чувствуя себя лишней, чувствуя, что я в чем-то перед тобой провинилась. Да, обидно, но ведь мои чувства всего лишь детская чепуха, так какая разница? А потом, через лет пять, я выйду замуж и, случайно увидев тебя на улице, пойму, что то была лишь иллюзия, несмышленая влюбленность. Вот только ты мне всего этого не скажешь, потому что я не стану тебя слушать.
К тому моменту, как я закончила, по щекам уже прокладывали мокрые дорожки тяжелые слезы. Руки сжимались в кулаки, а колени тряслись от злости. Больше всего на свете в тот момент я хотела прижаться к нему и зарыдать что есть силы. Успокоить грусть по нему в его же объятиях — странно.
Я смотрела ему прямо в глаза, и в них проскользнуло еще одно чувство. Самое страшное из всех — жалость.
Он медленно провел ладонью по моей щеке, ловя длинными пальцами все новые и новые слезы.
— Дело не в этом, — сказал он, — Софи, я не нужен тебе.
— Я тебя не слушаю, — резко бросила я, отводя взгляд в сторону.
— Даже если твои чувства самые что ни на есть искренние, когда-нибудь они исчезнут. Каково будет тебе тогда? А каково мне?
— Глупость.
— Глупость?
— Да, глупость. Какой смысл говорить о своих чувствах, если ты не можешь быть уверен в их долговечности? Какой смысл любить человека, если ты не сможешь любить его до самого конца? Какой смысл быть с кем-то и верить в то, что это не навсегда?
Он ничего не сказал. Видимо, он и сам не знал ответы на эти вопросы. Жак отпустил руку и посмотрел в мои глаза так, как никогда не делал этого прежде. На секунду мы были на равных. Буквально на один миг мы оба стали взрослыми.
— Чего ты ждешь от меня? — устало спросил он.
«Чего я жду?»
Руки ослабли, ноги тоже. Хотелось начать этот день заново. С самого начала. Но было поздно, и я решила кидаться в это с головой.
— Шанса. — Я смотрела ему в глаза и представляла, что это не я. Другая девочка поступает смело. А я стою в стороне или вовсю сплю. — Дай мне шанс.
Подул сильный ветер. Листья на деревьях громко зашумели. Темные волосы Жака замелькали перед его лицом, и сложно было понять, о чем он думает.
В ожидании ответа я нервно оттягивала рукава рубашки, едва заметно пинала листок, лежащий под ногой. Мои губы то сжимались в тонкую прозрачную линию, то, будто очнувшись, возвращались в обычную форму. Внутри меня что-то кипело и скреблось, как маленький зверек.
Рука Жака потянулась в карман пальто и вытащила пачку сигарет. Он закурил и посмотрел уже не на меня, а куда-то в сторону. Становилось страшнее, молчание затянулось.
— Пойдем, провожу тебя, уже темнеет.
И все. И больше ничего. Я мало что помню из тех десяти минут, пока мы шли до моей улицы. Единственное, что запало в мою память, — это ритм его дыхания, сигаретный дым и глаза, смотрящие не на меня. Тротуар чуть слышно отдавался звуками под нашими ногами, а я молилась, чтобы это никогда не заканчивалось.
И вот сухое прощание, его тень, исчезающая за поворотом, и я дома. Я жалела, что в последний момент не схватилась за его руку, не кинулась ему на спину, не выкрикнула его имя на всю улицу. Я жалела, что не сделала чего-то еще более безумного, еще более отчаянного в тот последний момент.
Белые стены, кафельный пол, пустые комнаты. Первое, что я увидела своим потерянным взглядом, был маленький фотоаппарат, который лежал на угловом шкафу в прихожей. Не успев даже раздеться, я протянула к нему руки и крепко прижала к своей груди, я сжала его словно младенца, утыкаясь лицом в крошечный объектив. Глаза наполнились слезами, и тело безжизненно сползло по стене на холодный пол. Полный провал, совершенная неудача.

Комментариев нет
18.09.2017

У всех жизнь полна поворотов. Так уж устроено. Только что тебя почитали царём — и вдруг прибивают к кресту. И лишь у очень везучих людей зигзаги судьбы относительно плавные. Во всяком случае, их не выбрасывает на обочину с перспективой нескольких кувырков и безжалостного столкновения с массивной преградой.
У Максима такой поворот происходил в щадящем режиме. Вроде бы совсем ерунда — сначала изменились сны. Вместо бесконечной рыбалки стал сниться странный мир, где жил вроде бы он, но в то же время не совсем, а другой человек, которого гоже звали Максим. Это было трудно объяснить. Словно подглядывал за собой же, но живущим в потустороннем мире, на-селённом библейскими персонажами и ангелами. Другой Максим ходил на работу в загадочный офис, располагавшийся в огромном здании размерами с хорошую страну — сотни этажей вверх и сотни этажей вниз, под землю. Над входом висела огромная, в несколько этажей, вывеска — «Администрации управления мирами (А.У.М.)». Тысячи отделов (администраций) и миллионы сотрудников управляли реальностью нашей Земли, координировали движение истории, прогресса, войн и технических открытий.
«РАЙ», или «Руководство администраций», занималось общей стратегией. Его сотрудники доносили указания, поступающие «сверху», от кого-то Главного, до отделов, разработчиков реальных ситуаций. Главного никто не видел, но считалось, что это — Бог. «РАЙ» занимал верхние этажи бесконечного офиса, где руководил пророк Моисей, считавшийся у мужской части персонала либералом, а у женской — просто душкой. Работы было не много, и все мечтали попасть сюда.
«Аналитический департамент» — «АД» — занимался анализом событий в нашем мире. Для этого сотрудникам приходилось в режиме реального времени просматривать всё происходящее на Земле. Они были похожи на кинокритиков, бесконечно смотрящих в тёмном зале документальные ленты. Хотя некоторые, вуайеристы по характеру, были весьма довольны. Отдел был перегружен делами. В силу своей специфики, требующей тёмных помещений, он был расположен в нескольких сотнях подземных этажей. Начальник, Вельзевул, имел отвратительный характер, и по форме, и по сути был чистый дьявол. Поэтому в отделе было трудно работать.
В свободное время жили и развлекались как хотели. Это и являлось зарплатой. Небесный Максим, например, проживал в уединённом замке на скале над морем. Пил вино, читал книги. Здесь можно было выбрать не только изданные сочинения, но и все истории, рассказы или стихи, когда-либо просто придуманные людьми за много тысячелетий. Время от времени к нему в гости заходили красивые барышни из отдела дизайна реальности. Они занимались изысканным сексом и обычно оставались довольны друг другом.
Его приятель Фёдор, работавший в «АДу», любил весёлые компании, простых девчонок и выпивку. Вечера проводил в шумном баре, где всего этого было в избытке. Но «норму» знал и старался строго соблюдать — 330 грамм водки. До критической отметки был нормальный человек, но после Фёдор начинал читать стихи Бродского и Губермана, декламировал часами, громко, с выражением, иногда умудряясь всплакнуть от особенно удачной строчки. Затем от перевозбуждения падал и засыпал. Это происходило в диапазоне от 330 до 470 грамм. Далее была недопустимая красная зона. Максим лишь раз видел, что происходило за её загадочным порогом. Фёдор перешел на стихи малоизвестного революционного пролетарского поэта Демьяна Бедного, требовал сдать зерно для голодающих Поволжья. Продразвёрстка закончилась некрасивой дракой, в которой Фёдору выбили два зуба.
О жизни руководства было известно мало, только слухи и сплетни. Говорили, что над руководством есть ещё много высших существ. О тех, от греха, даже и не сплетничали.
Утверждали, что когда-то сообщение между отделами было свободным, и все проводили большую часть времени, заходя друг к другу в гости, распивая чаи или просто болтали. Это сказалось на качестве работы, и начальство установило запрет на бесцельное шатание. Каждый отдел получил коды, которые менялись ежедневно, и лифты поднимались на требуемый этаж только после введения трёх секретных цифр.
О своих сумасшедших снах Максим никому не рассказывал. Тем более что толку от этих снов не было никакого. Максим реальный и Максим из сна никак не взаимодействовали. Казалось, что он просто смотрит фантастический фильм.

Комментариев нет
17.09.2017

Бабка Нюра целый день торчала на кухне – цапалась с соседками, крутилась у плиты, сплетничала. А после обеда выходила во двор.
Двор был грязным, захламленным старым, ненужным барахлом – колченогими табуретками, поломанными игрушками, сдутыми и рваными футбольными мячами, окурками, огрызками, шелухой от семечек, ржавыми консервными банками и обрывками газет. И никому не приходило в голову его подмести или хотя бы собрать мусор.
Женщины – в основном старые, молодые были на работе – сидели на лавочке, сбитой Восьмого марта, в международный женский день, добродушными по случаю праздника мужиками. Правда, это было давно еще до рождения Милочки. Теперь лавка покосилась и почернела, но на повторный подвиг мужики так и не сподобились, как бабы их ни упрашивали.
На улице женщины отдыхали – приглядывали за детьми, щелкали семечки, поносили мужей и сплетничали. Это и было их основным развлечением в тяжелой, горькой и постылой жизни.
Летом во дворе столбом стояла пыль, но никому и в голову не приходило включить шланг и прибить ее водой.
Конечно же, мужики пили. И пили горько, с размахом. Напивались с зарплаты и аванса – в эти «священные» дни многие жены торопились встретить мужей у проходной – а вдруг не успеет пропить? Многие соседи сидели. Бывали и драки – между супругами, соседями, детьми.
Летом во дворе стояли тазы со стиркой – в бараках нечем было дышать. Во дворе стирали, варили варенье, вынеся из дома керогаз и кастрюли. Тогда, в августе и сентябре, по двору плыл сладкий запах ягод и фруктов.
На веревках полоскалось от ветра белье – мальчишки, конечно, попадали в него мячом, а женщины с криком бросались за ними.
Милочка ни с кем не дружила. Во двор почти не выходила – зачем? Слушать крики детишек и их заполошных мамаш?
Разборы, скандалы между соседями? Противно. Она ненавидела свой двор, своих соседей, свой городок. Ненавидела все – отвратные запахи дешевой еды – вареной капусты, горелого молока. Звуки рыдающей гармони, пьяные выкрики, громкие проклятья, покосившиеся темные бараки, пыльные и чахлые, редкие деревца. Серую от пыли, вытоптанную траву.
Она ненавидела все. Папочка, папочка! – шептала она по ночам. – Пожалуйста, забери меня отсюда! Очень тебя прошу!
Спасало то, что бабка Нюра в комнате почти не бывала – то торчала на кухне, то во дворе. Почти до вечера Милочка, была хозяйкой в их узенькой, темной комнатке – две кровати, старая раскладушка, со скрипом разбирающаяся только перед сном, иначе в комнате было бы не пройти. На раскладушке спала мать.
Мать возвращалась с работы и садились ужинать – вечерять, как говорила деревенская Нюра. При этих словах Милочка морщила нос и закатывала глаза.
Нюра обижалась и жаловалась матери. Измученная мать махала рукой: дайте в себя прийти, господи!
От усталости она начинала плакать но Милочке было ее не жалко. Сама виновата – не смогла удержать отца. Папочку.
На ужин обычно была каша – перловая или пшенная. Или картошка. После зарплаты – с куском колбасы или рыбы. Рыба воняла, от жирной колбасы болел живот. Иногда «подавались» макароны – серые, клейкие. Но – посыпанные сахаром. Их Милочка ела. Отодвинув тарелку с недоеденной кашей, она резко вставала со стула.
– Не нравится, барышня? – Бабка Нюра сверлила ее злобным взглядом. – Ишь, королева!
– Оставь ее, – коротко бросала мать. – Не хочет, да бог с ней! Проголодается – холодное съест.
Но Милочка не ела – на десять копеек покупала себе булочку с маком. Запивала газировкой из автомата. Да пропадите вы пропадом с вашими кашами!
Пенсию свою бабка Нюра копила, не отдавала. Оплачивала только «квартирные»: «Я у вас тут не за просто так – я на законных!» Но мать молчала – тетка и стирала, и гладила, и толкалась в очередях за продуктами. И как никак, а готовила. Называла она Милочку Люськой. Так и орала в окно: «Люська, ты где?» Милочка злилась – имя «Люська» казалось ей простым, каким-то шалавистым – что это за Люська? То ли дело «Милочка»! Настаивала на «Милочке», а вредная бабка смеялась: «Милочка? Да так в деревне коров кличут! Выдумала чего – Милочка!»
А однажды… Стерва эта старая навсегда перечеркнула светлые Милочкины мечты – недобро усмехнувшись и глядя ей в глаза, вдруг выдала:
– Папашу своего ждешь?
Милочка затаила дыхание.
– А ты не жди, девка! Сгинул твой папаша – тю-тю! В тюрьме подох. Собаке – собачья смерть!
– В тюрьме? – глухо спросила Милочка. – В какой тюрьме, баба Нюра?
– В какой, какой? В обныкновенной! Куда людей содят! Нет, не людей – убийц и воров! Вот и папаша твой – убийца!
– Почему? – еще тише спросила Милочка. – Почему он убийца?
– А я почем знаю? – разозлилась Нюра. – Брата своего укокошил! Вот и сел, сволочь такая!
Милочка медленно встала из-за стола и вышла из комнаты.
Бабку Нюру она теперь ненавидела.
Но ненавистная и злобная бабка, не страшное, дикое известие об отце были не самым страшным. Самым страшным было то, что в тот день навсегда рухнули светлые Милочкины мечты. Мечты о том, что отец, папа, папочка, заберет ее из этого ада и пригласит, поведет, в новую, счастливую жизнь.

Комментариев нет
15.09.2017

Он замер, прислушиваясь. Сквозь шум ветра послышался приближающийся свист турбин. Тугие снопы света от прожекторов пронзили этаж, высветив каждый камушек. Что-то загудело и заклацало, и Чак сорвался с места. Он налетел на ничего не понимающего Артура и вместе с ним нырнул за ближайшую колонну. Этот лязгающий звук был ему прекрасно знаком — звук выдвигаемых в боевое положение скорострельных пулеметов.
Оглушительный рык ударил по ушам, и все вокруг вмиг скрылось в тучах цементной пыли, искр и осколков. Бетонная опора, за которой они прятались, задрожала под натиском свинцового урагана. Одной короткой очереди хватило, чтобы прогрызть в ней изрядную траншею.
-Что тут происходит? – спокойствие Артура объяснялось, скорее всего, тем, что он еще не осознал реальной угрозы.
-Это я у Вас спросить хотел!
-Меня? Но при чем здесь я!?
-Потому что в данный момент за штурвалом моего ховера, из которого по нам палят, находится Ваша дочь!
Двое мужчин пристально посмотрели друг на друга, но ясности это не добавило.
-А я Вас предупреждал, — вздохнул Артур.
-Со своим предупреждением Вы тоже малость припозднились, — буркнул Чак, внимательно следя за тем, как ползут по полу тени от прожекторов.
Ховер смещался, выбирая положение для новой атаки. Противник явно не ограничивался намерением всего лишь напугать, он определенно вознамерился их уничтожить.
-Вон за тот парапет, быстро!
Чак с Артуром нырнули за бетонный уступ за мгновение до того, как вторая очередь оставила от колонны, где они укрывались только что, дымящийся огрызок с топорщащимися в стороны прутьями изувеченной арматуры.
-Я одного не пойму, — Чак сплюнул хрустнувшую на зубах каменную пыль, — кого из нас двоих она пытается убить?
-Да мы оба у нее под ногами путаемся. Думаю, она не сильно расстроится, если прихлопнет двух зайцев одним ударом, — Артур скептически осмотрел свой пистолет и затолкал его обратно в карман, — много у нее еще патронов?
-Достаточно.
-Может, рванем к лестнице?
-Прыгая по ступенькам, Вы будете представлять из себя прекрасную мишень. Кроме того, почему Вы решили, что на другом этаже безопасней? – Чак покосился на лестничный марш, — впрочем, под лестницей можно укрыться, пока мы не придумаем что-то получше.
Укрытие, однако, оказалось не таким уж и надежным, поскольку одна из пуль пробила в плите дыру аккурат между их головами. Артуру осколком рассекло щеку, и по белой цементной пыли, что покрывала их уже с головы до пят, покатилась первая алая капля крови.
Ситуация выглядела безвыходной. Укрыться на пустом этаже было практически негде, да и бетонные колонны защищали от тяжелых бронебойных пуль только условно. Кроме того, огненные залпы сметали на своем пути все подряд, включая и несущие опоры, так что Чак с Артуром вполне могли найти свою кончину под обрушившимися на их головы перекрытиями.
-Проклятье! У меня накопилось столько вопросов, на которые хотелось бы получить ответы! – Чак смахнул с лысины каменное крошево, — есть еще какие-нибудь идеи?
-Есть один вариант, — задумался Артур и торопливо добавил, — но Вам он не понравится!
-Ничего, я сейчас не привередливый. Выкладывайте.
-Вам придется мне довериться.
-Я попробую.
-Ладно, — Артур коснулся закрепленной на ухе гарнитуры, — Лина, организуй мне подхват. Западная стена, 205-й этаж. Доложи о готовности.
-Лина – это…?
-Автопилот моего глайдера.
-Романтичненько, — Чак скептически прищурился, — полагаете, Ваша дочурка не заметит поднявшуюся к нам машину?
-Это не совсем то, что Вы думаете, — отмахнулся от него Артур, — нужно дождаться, когда Сильвия окажется в таком положении, что солнце будет светить ей прямо в глаза, и тогда приготовьтесь бежать.
-Куда?
-Неважно. Просто бежать, — он провел по щеке рукой и с некоторым недоумением во взгляде уставился на окровавленную ладонь, — а пока давайте подыщем более надежное укрытие.
Воспользовавшись очередной паузой в обстрелах, они переползли за груду кирпичей, сваленную подле недостроенной стены. Поднимаемая пулями пыль заслоняла стрелку обзор, и Сильвии приходилось делать перерывы, чтобы ветер отнес белую завесу прочь. Она никуда не торопилась, поскольку ее жертвам бежать было все равно некуда, все возможные пути их отхода прекрасно просматривались, а потому неизбежный исход оставался лишь вопросом времени.

Комментариев нет
13.09.2017

Ринат. Давняя история. Первая детская любовь. Воспоминания, которые всегда будут чистыми, потому что они про то самое время, когда только‑только перестаешь верить в Деда Мороза, но все равно с трепетом загадываешь желания на Новый год. Эти воспоминания аккуратно отделены от сегодняшней жизни рамкой, и поэтому в них нет пятен, нет следов. Там все красиво. В музее памяти с них регулярно стирают пыль и покрывают блестящим лаком.
Нина решила написать ему, своему Ринату. Сама, первая.
Домой ехала окрыленная. Богдан уснул, утомленный игрой. В машине разливалась приятная редкая тишина. Нина смотрела на газоны, зеленая трава была такой свежей, как у бабушки в рязанской деревне. Вспоминала давние летние каникулы. От этих воспоминаний сегодняшнее настоящее становилось как будто бы не таким явным, а то прошлое проступало объемными глянцевыми образами. Алюминиевый ковшик в ведре с колодезной водой. Полевая клубника на лугу около сельского кладбища. Лесная тропинка, по которой почти никто не ходит. Метровый муравейник, в него надо совать травинку, а потом облизывать. Салат из огурцов, укропа, петрушки и яиц. Миски, которые надо мыть в большом тазу при помощи соды или горчицы. Деревянный колодец, на внутренней стороне сруба растут грибы. И почему‑то очень хочется ведром их зачерпнуть, но никогда не получается. Железная дорога и ржавый мост через реку.
Река мелкая – с моста видно водоросли, растущие на дне. Старый велосипед «Десна». Очень страшно ехать по железнодорожному мосту. Аккуратно сшитая вельветовая сумка, с шестью буханками черного хлеба, висит на руле. Трехлитровая банка земляники. Картошка, которую надо полоть несколько часов.
Коровьи лепешки, в которые обязательно хотя бы раз в день попадаешь ногой. Вечером приходят овцы, хозяйки выходят с кусками хлеба и кричат: «Кать, Кать, Кать», «Борьк, Борьк!» – зазывают овец. Гуси шипят и бегут за тобой, но их совсем не боишься. Если только чуть-чуть. Сладкая-пресладкая черная вишня. Озеро, где растут кувшинки. Мальчишки пугают пиявками. Плывешь и видишь пальцы ног. Вода теплая, нежная, ласковая. Кукурузное поле, и в нем непременно живет черный человек, его Вовка сам видел. Разрушенный дом, от которого веет холодом и тайной.
Вечерние посиделки, ночные посиделки. Походы на кладбище. А еще можно обернуться в скатерть и пугать белой бабкой. Блестящая роса, бесконечное звездное небо, поют цикады (или как там их звать), фонарь светит через листву. Сидишь на лавочке у забора. Разноцветные маленькие домики с палисадниками. Везде спят. И любишь. Все легко и очень по-настоящему. И все это сейчас для нее соединялось с именем Ринат. Потому что бабушки и дедушки вот уже несколько лет не было в живых. Дом детства продан.
А Ринат остался.
Ее сознание хотело сбежать в те воспоминания, когда жить можно было беспечно.
Что же известно про Рината? Старше на пару лет и тот самый мальчик, с кем она впервые поцеловалась. Сколько им было тогда? 12 или 13? Она открыла соцсеть и набрала в поиске «Ринат Рахманов».
Ринат жил в сталинском, как принято называть в Москве, кирпичном доме. Не центр и не окраина. Интеллигентный район. Небольшая двушка на Академической, где в советское время давали квартиры членам РАН. Ринат квартирой гордился. Это был важный трофей. Гордость. Орден. Хотя нет – в его представлении квартира приравнивалась к внезапному дворянскому титулу с собственным поместьем. Ринат официально стал москвичом.
Большой финансовой заслуги его в этом не было.
Скорее он поймал квартирную волну и правильно женился на Диляре. Случайность столкнула их в общежитии на одной из студенческих вечеринок, которые заканчиваются хмельным сном в объятьях ближайшего соседа.
Диля, спокойная, тихая, усидчивая студентка скромного нрава. Из современной интеллигентной семьи. Тонкая как лоза. С нежными глазами как у газели.
Доучилась до четвертого курса без приключений, шла на красный диплом. Ни с кем не встречалась. Получала повышенную стипендию. Непонятно, как она оказалась на той вечеринке. Взяли соседки с собой, чтобы подшучивать над ней? Или она сама захотела посмотреть на оборотную сторону студенческой жизни? Ринат положил на нее глаз сразу, как только увидел – она выделялась из общей массы. Завел разговор. Она слегка шугалась, видно было, что ей хотелось казаться смелее. Это его безумно заводило. Ринат увлекся Дилей.
В ту хмельную ночь она не уступила. Уснула под боком Рината как ребенок. Она держалась пару месяцев. А уже ближе к весне все и случилось. Разумеется, свадьба. Появился Ильдар – дар солнца, Врата Бога.
Ильдар связал их. Навеки скрепил Дилю с ее первым мужчиной. Потом родилась дочь – Эльвира. Малышка уже научилась говорить, была милым, умным ребенком с горячими озорными глазами, глядящими в самую суть. В то самое место в глубине сердца, где живет доброта, любовь и что‑то еще такое, от чего льются слезы счастья, когда смотришь на своего ребенка. Жили супруги мирно, не ругались. То есть почти не ругались. Все свои межличностные проблемы они бросали в омут.
«Привет, Ринат. Сколько лет прошло! Рада, что ты нашелся. Как тебе передать колготки?»
На фотографии улыбался мужчина. Взрослый, но ей казалось, что глаза у него такие же озорные и горячие, как у юноши. Она не хотела себе в этом признаваться, но его взгляд пробуждал в ней что‑то, что заставляет кровь щекотать тело изнутри. Нина нажала «отправить».
Она вспомнила, как обнимались. Дети еще. Ей лет 17. Стояли в сквере около дома в Бирюлево. Ринат снял свою первую квартиру, в складчину с друзьями и еще кем‑то. Это была первая встреча Нины с ним после дачных. На даче он был как бы хозяином места, а Нина приезжала на все лето, но не считалась местной. Она считалась москвичкой, этот статус был несравнимо круче.
А тут Нина уже хозяйка. Ринат, страшно гордый, показывал ей свое жилье. В трехкомнатной квартире обитало шесть человек: Ринат с другом, какие‑то циркачи и вечно пьяный хозяин в самой маленькой комнате.
Ринату досталась изолированная комната, а циркачам проходная. Нина немного надменно (хоть и старалась это скрыть) на все смотрела и растерянно говорила:
«О, какое милое местечко». Циркачи пили крепкий чай, «нет, спасибо чай я не буду». Пьяный хозяин квартиры в серых семейных трусах, с такими же серыми волосами и такими же серыми наколками, вышел из туалета.
И, не заметив Нину, поплелся к себе. Было ощущение, что у этого человека отключилась опция цвета. И он весь был чб, как и обстановка недорогого жилища.
– А давай выйдем на улицу.
– Давай.
На улице резвился май. Поздний московский май с сиренью, свежей листвой, бегающими радостными детьми и собаками. Сочная, сильная весна набирала обороты.
Нина в то время была дерзка и амбициозна. Перешла на второй курс, хороший вуз, первые подработки, интересные приятели. Отец обещал ей купить машину – маленькую машинку для девочки. Нину ждало прекрасное будущее, оно уже открыло ей свои золотые ворота и говорило – делай же шаг, я тебя жду.
А тут Ринат. Он, конечно, хороший, добрый, но как будто из параллельной вселенной. Он из того прошлого, откуда надо было делать шаг в будущее. Ринат, ей казалось, шагает совсем в другое будущее, в другую дверцу. И эта дверца – деревянная калитка палисадника.
Они стояли у подъезда девятиэтажки, Ринат рассказывал, как ему повезло с квартирой. За такую цену.
Говорил о своих планах. Бравировал любовными победами. Нина кивала безучастно. Ей казалось, что это ошибка программы и в этот момент надо быть в другом месте. Ринат в обстановке города выглядел нелепо, неуместно. Из подъезда вышли ребята и отпустили несколько комментариев по поводу юбки Нины. Смачные одобрительные комментарии. Ринат сделал шаг к Нине и слегка приобнял за талию. Жест ребята поняли правильно и больше ничего не говорили. Но от невинной близости двух тел Нина внезапно ощутила взрыв. Словно огонь вспыхнул в газовой плите. Как будто газ уже давно выходил из трубы, а тут внезапно загорелся. Неожиданное, новое, очень сильное ощущение. Нине стало страшно. Она отступила. Несмотря на то, что какой‑то опыт общения с мужчинами у нее имелся, взрыв она ощутила впервые.
Ринат смотрел на нее молча.
– Не бойся их. Эти ребята не опасные, – Ринат взял ее за две руки и сделал шаг назад, – просто постой со мной. Просто так давай постоим тут. – Он слегка приобнял ее за плечи.
В этот момент секунды стали длинными как бесконечность.
– Мне надо ехать.
Прикосновения Рината вызывали в ней какую‑то непонятную бурю. Одновременно и сладостную, и неприятную. Нина тогда ушла. Но потом много раз вспоминала взрыв и худые, жилистые руки, обнимавшие ее. Искала что‑то похожее в других встречах. Сейчас ей казалось, что похожего не было.
Она любила это воспоминание и хранила в отделе особо важных воспоминаний.
Ринат смотрел на нее с фотографии в фейсбуке и тепло улыбался. Нина отметила, что годы шли ему, он похорошел, возмужал. Он всегда нравился женщинам, а женщины нравились ему. Они были для него неотъемлемой частью жизни. Именно женщины – во множественном числе. Их должно было быть много и разных.
Ни об одной из них он не отзывался плохо. Никогда не делился подробностями. Романы у Рината никогда не прекращались. Все это знали и относились как к доброму чудачеству.

Комментариев нет
11.09.2017

После школы она устроилась на работу в регистратуру медсанчасти. Работа была сменная – день утро, день вечер. Отличный график. Да и работа не бей лежачего – найти в картотеке карту больного и, собрав их с десяток, разнести по кабинетам врачей. Правда и платили копейки – но на чулки, сигареты, польскую тушь и помаду хватало. Матери она ни копейки не отдавала. Та была не слишком довольна, но молчала. Спорить с Милочкой, на чем-то настаивать? Да что вы, о чем?
В медсанчасти, за Милочкой принялся ухаживать доктор Ваня – так его называли сотрудники. Был он парнем симпатичным и веселым, без конца травил анекдоты, на взгляд строгой Милочки – пошлые и несмешные.
Робея и краснея, пробовал пригласить на свидание. Милочка, осмотрев его в головы до пят и почти заморозив ледяным и презрительным взглядом, усмехнулась:
– И что?
Растерянный Ваня молчал.
– А дальше-то что? – повторила Милочка с еще большим презрением.
– В каком смысле? – наконец выдавил неудачливый кавалер.
– Да в прямом! – жестко ответила та. – Что ты, например, можешь мне предложить?
Ваня удрученно молчал, лихорадочно думая, чем бы удивить эту красивую и необычную девушку.
Понимая, что попадет в немилость, жалко пробормотал:
– Ну… В кино, например. Или в кафе! А хочешь – в Москву мотанем! А, Мил?
Милочка рассмеялась:
– В кино? На рваных креслах слушать, как впереди и сзади сношаются? Как катаются бутылки между рядов? Мат трехэтажный? Нет уж – уволь! – Она помолчала: – В кафе, говоришь? Тоже дело! Липкий стол, портвешок и пирожные с кислым кремом? И та же компания, что и в кино. Здорово, да? Ну просто мечта всей моей жизни! Ну, допустим – у нас все получится. Слюбимся, как говорила моя бабка Нюра. Ну а что потом?
Опустив глаза в пол, Ваня молчал.
– Так вот, про потом, – оживилась Милочка. – Соберем мы на свадьбу, предположим, хотя и трудно будет. Зарплата-то у тебя – сам понимаешь. На дешевое платье соберем, на дешевый костюм. На дешевые кольца. Сыграем свадьбу – все в той же вонючей «Ромашке». Все напьются, набьют друг другу морды, потом помирятся. Потом снова набьют – ну ты же знаешь, как это бывает. А потом, Ванечка… Потом мы переедем к тебе! Да-да, к тебе – в общежитие! Ко мне то некуда – места нет, да и мама. А у тебя – комнатуха в шесть метров. Ни мебели – да и куда ее ставить? – ни люстры, ни тумбочки и ни шкафа. Где брать? Снова копить! И ждать – долго ждать, когда тебе выделят комнату! Не в общежитии, а в бараке – там-то будет своя! Своя, Вань! Возможно – побольше! Метров восемь или, допустим, десять.
А дальше? А дальше – всё! Ну и начнем мы копить – на шифоньер. На телевизор. На холодильник. На сапоги и пальто. На отпуск не хватит – какой уж тут отпуск? Ну мотанем к твоей родне в деревню – милое дело! А там – огород, хлев, дороги размыты, потому что дожди. Да! Ребеночек народится – куда ж без него? Так ведь положено, правда? Без него будут косо смотреть – соседи, родня. Мне то, Ваня, конечно же, наплевать… А тебе? Ну и дальше будем колотиться – в той же лачуге, в той же нищете. Только теперь – с ребенком.
Ты когда меня начнешь ненавидеть, Ваня? Молчишь? А ты подумай! Хорошо, я скажу сама. Я тебя –месяца через два после свадебки этой убогой. Ну а потом ты запьешь – здесь у нас по-другому и не бывает, потому, что жизнь такая собачья, ты мне поверь! Все пьют, Вань! Оглянись! Ну и еще, – она недобро усмехнулась, – знаешь, в кого я превращусь? А, не знаешь! В склочную и мерзкую бабу. Как Лидка-санитарка. Как тетя Дуся-повариха. Как соседки мои и твои. А ты… Ты, Ваня, ты тоже… Брюхо наешь – обязательно, на картошке-то, а? Полысеешь. Озлишься. На все – на эту жизнь, на меня. Потому что тоже начнешь меня ненавидеть: ною, как пила. Придираюсь. Недовольна всем и всегда. Ты – меня, я – тебя… Такие дела. – Милочка замолчала и громко выдохнула. – Ну как, Вань? Хорошо?
Он, не глядя на нее, коротко мотнул головой:
– А по-другому, Мил? Не бывает?
– Нет, Ваня! – уверенно ответила она. Здесь – не бывает. – Я всю жизнь здесь живу! И вижу, что происходит вокруг. Не бывает! Потому что, – она помолчала, – в хлеву и живут по-скотски. Иначе нельзя. Ты вот как хочешь, а я… Я, Ваня, буду жить по-другому! Ты меня слышишь? А не получится – лучше в петлю. Не по зубам я тебя, доктор Ваня! Ты уж прости. Не по зубам.
– А кому по зубам? – зло спросил он. – Подобрала уже?
– Нет пока! – рассмеялась Милочка. – Но подберу! Ты не волнуйся!
– Наполеоновские у тебя, Мила, планы! – усмехнулся он.
– Ага! – беспечно ответила Милочка. – Именно так! А что тут плохого?
Ваня кивнул:
– Ну да! Рыба ищет, где глубже. Я понял. А человек…
Она его перебила и повторила:
– А что тут такого? На то он и человек, а не рыба. На то у него и мозги!
И, круто развернувшись, Милочка пошла прочь.
Обескураженный молодой доктор Ваня растерянно смотрел ей вслед. Ваня, лучший и перспективный жених в поселке. А тут… такой вот конфуз…

Комментариев нет
10.09.2017

Дорога к уединённому заливу занимала минут двадцать. Бухта спряталась между скал в стороне от главного пляжа отеля. Большинство отдыхающих даже не знали о ней. Роман и Анна часто приходили сюда пораньше, пока идти было не жарко и редкие парочки, любившие, как и они, это дивное место, ещё завтракали.
Дорожка спускалась с холма сложным зигзагом, обходя крупные неизвестные деревья, обвитые разнообразными лианами. Среди них было несколько гигантов с персональными рощами из многочисленных побегов, спускавшихся от кроны и пустивших корни у земли.
На прямых участках по краю тропы росли группы молодых пальм. Между них ажурными листьями сновали розовые и жёлтые цветы, которые при ближайшем рассмотрении оказывались пичугами. Другие «цветы» — пурпурные, синие и дымчато-кремовые — заполняли поляны между деревьями. Но стоило отвести взгляд, и они начинали взбираться сначала на кусты, оттуда на деревья, а затем взлетали беззаботно порхающими бабочками и птицами.
Взгляду открывались дивные панорамы. Океан словно поднимался над островом, полукругом охватывая пространство. На изумрудной плоскости тёмные и светлые пятна гнались за бегущими облаками, будто компания расшалившихся псов за вальяжно планирующими альбатросами. Многочисленные яхты спешили на облюбованные участки океана, ничем не отличающиеся от соседских. Их вспененные следы рождали орнамент загадочной тайнописи. Там, где воды упирались в сияющее небо, возникала тайна ровной полосы горизонта, разделяющей наш мир пополам.
Романа неожиданно охватило чувство всеобъемлющего счастья Ощущение было настолько острым, что, суеверно испугавшись, он подумал: «Вдруг кто-то недобрый на небесах подслушает и позавидует…»
Придя на место, расстелили полотенца у любимой пальмы, дававшей тень даже в полдень. Лагуна с белоснежным песком и лазурным океаном раскинулась почти правильным полукругом между двумя поросшими тропическим лесом скалами и выглядела как будто её только что создали. А они — первые люди на земле, и весь этот эдемский рай был тщательно подготовлен именно к моменту их появления. Даже гладкий, с замшевой поверхностью, песок был тщательно выглажен ночным приливом — никаких человеческих следов, никаких повреждений или царапин.
Утреннее солнце — снисходительно-ласковое. Оно искоса смотрит на крошек-людей, удивляясь, как быстро бежит время. Всего-то миллиард лет назад крохотная амёба зародилась в первозданном бульоне, и надо же — уже выросла и пришла загорать.
Анна плескалась на мелководье, прыгала в пушистые волны, теряющие силу у берега. Она категорически отказывалась забираться глубже, поскольку с детства боялась утонуть.
Роман плавал в одиночестве далеко за линией прибоя. Здесь огромные волны были пологими холмами. Тело невесомой пушинкой висело между небом и землёй, поднимаясь и опускаясь, как на огромных качелях. Он лёг на спину и отдался этому ласковому и непрерывному движению. Тёплые струи мягко массировали мышцы, кожа впитывала омолаживающую морскую соль, лёгкие наслаждались живительным воздухом. Лучше, чем в спа-салоне!
Вдруг что-то изменилось. Что-то стало не так. Он быстро огляделся вокруг, но не заметил ничего подозрительного.
Роман был отличным пловцом, и в океане доверял интуиции, даже если разум не подавал никаких тревожных сигналов. Это не раз выручало.
Вот и сейчас он быстро направился к берегу и, почувствовав под ногами песок, встал, всматриваясь в океан. Что же такое заставило его так стремительно выскочить из воды? Вроде бы всё было хорошо. Солнце, бухта, пляж. Но что-то говорило ему, что нет, всё нехорошо. И это «нехорошо» стремительно увеличивается.
— Милый, всё в порядке?
— Всё в порядке, не волнуйся — ответил Роман, в то время как инстинкт кричал в его теле, что всё совсем не в порядке. Какое-то древнее сложное чувство овладело им; здесь не было ничего рассудочного, только дрожь от осознания того, что сейчас может произойти всё что угодно. Мир перестал быть знакомым, в мгновение он стал враждебно-безжалостным, управляемым чьей-то таинственной и непостижимой волей.
Роман сделал несколько шагов к Анне и вдруг понял, что вода стремительно уходит из-под ног, обнажая песчаное дно.
«Беги! — кричали клетки его тела. — Хватай Аню и беги!»
Но разум продолжал пытаться понять происходящее. Вдруг наступила тишина, странная и страшная. Прибой затих, птицы не пели. Мир замер в ожидании чего-то невероятного. Роман вновь взглянул на океан. Полоса песка перед волнами стремительно увеличивалась. Казалось, происходит гигантский и крайне быстрый отлив. Вот обнажилась скала, над которой он обычно плавал.
Анна, тоже почувствовав неладное, подошла к нему.
И тут разум, упрямо продолжавший анализировать ситуацию, исчез. Его место занял хронометр, который принялся чётко и неумолимо отсчитывать секунды.
«Один… Два… Три…» Мозг теперь принадлежал только инстинкту, который управлял телом и отдавал команды мышцам.
Не сговариваясь, они бросились на берег, даже не вспомнив об одежде, понимая, что та пара мгновений, которая потребуется, чтобы взять её, скоро очень пригодится.
«Шесть… Семь… Восемь…» Пересекли пляж, вбежали на пригорок, где начиналась дорожка.
Но инстинкт, уже уверенно командующий в мозгу, закричал, что сюда нельзя. В стороне, в нескольких метрах за кустами, начиналась почти отвесная тропа, уходящая в скалы.
Так же молча, ничего не обсуждая, полезли по тропе. Голые, босиком, они двигались как первобытные люди, управляемые неведомыми силами.
«Двадцать три… Двадцать четыре… Двадцать пять…»
Бухта была уже под ними, но тело продолжало упрямо стремиться вверх.
«Сорок два… Сорок три… Сорок четыре…»
И тут они услышали шум, будто со стороны океана к ним двигался огромный локомотив.
Прошло меньше минуты, как в их размеренную жизнь ворвалось нечто невероятное, будто где-то на небесах нажали красную кнопку. И теперь они увидели, что было уготовано изобретательной судьбой.
Огромная стена воды с бешеной скоростью неслась из океана. Приближаясь к берегу, она вздымалась всё выше и выше. Океан постепенно вставал на дыбы, сворачиваясь в гигантскую трубу, катящуюся на остров.
Вот волна достигла берега и обрушилась на него всей своей необъятной массой. Пляж и пальмы исчезли. На их месте теперь бушевал безумный водоворот из поваленных деревьев, водорослей и песка. Расправившись с пляжем, вода устремилась вверх по склону, сминая и уничтожая всё на своём пути.
Анна и Роман упрямо лезли вверх, понимая, что каждый оставленный позади метр может спасти жизнь. Но, видимо, тот, кто играл с ними на небесах, не желал лёгкого окончания игры. Путь перегородил свежий обвал. Видно было, что он случился совсем недавно, может быть, этой ночью. Мелкие камни перекатились через тропу, но один, огромный, почти в человеческий рост, намертво закрыл проход. Роман не был тренированным тяжелоатлетом, но мгновенно приподнял Анну и закинул её на верхушку валуна. Он поразился, с какой лёгкостью это проделал. Казалось, женское тело не имело веса. Анна протянула сверху руку. Какая отважная! Не впадает в истерику, а действует. Если упереться ногой в эту выемку, можно будет влезть наверх.
В этот момент он почувствовал, как что-то коснулось его ног. Обернуться не успел. Месиво из колючих стволов, веток и мусора толкнуло в спину тяжестью многотонного грузовика. Он услышал хруст собственных костей. Огромный сломанный ствол пальмы своим острым концом легко проткнул мягкое тело насквозь.
Анна завизжала, страшно и дико. Ночной кошмар снился неспроста. Предупреждали! Надо было капризничать и валяться в кровати до обеда. Глядишь, выжили бы.
Роман умер не сразу. Нанизанный на огромный шампур, уже не испытывая боли, увидел двух ангелочков: Машеньку и Олеську. Они тянули к нему детские ручки и жалобно плакали по своей несостоявшейся судьбе.
Волна играючи подхватила его мёртвое тело и безжалостно потащила, раздирая об острые скалы. А затем, словно устыдившись своего поступка, схлынула вниз, забирая жертву с собой.
Анна с удивлением обнаружила, что жива. Чудовище-цунами не достало вершины камня, лишь обрызгало девушку голодной слюной. Она потерянно лежала в грязной луже, медленно подсыхающей под тропическим солнцем, разглядывая безразличное пронзительно-синее небо. Наступила реакция. Где-то под сердцем образовалась сосущая пустота. На душе было спокойно и даже беззаботно. Какие уж теперь заботы! Ну почему жизнь постоянно подсовывает гадкие сюрпризы? Ох, как не везёт с замужеством! Вот и очередного жениха корова языком слизнула. Мысль показалась смешной. Она засмеялась. Удивлённые чайки группой расселись на склоне и вдруг принялись подражать ей. От этого стало ещё смешнее. И вот уже будто толпа безумцев орала, давилась хохотом, всхлипывала вперемежку с подвыванием над осквернённой, грязной и изломанной бухтой, ещё недавно бывшей райским садом.
В тот день индонезийское цунами, обрушившееся на Таиланд, убило около трёхсот тысяч человек. Все новостные агентства мира обсуждали это событие целую неделю… Потом ещё полгода в прессе время от времени вспоминали о трагедии, и даже был снят фильм.

Комментариев нет
08.09.2017

— Женщина играет с нами в игры, мы тоже играем с ней. Она ласково учит нас, как правильно нивелировать ее обиды, обижается все чаще, выгадывая преференции и не понимая, что мы тем самым загоняем ее в тупик невозврата, ловушку, которую в любой момент можем развернуть в ее сторону, а в плане выгоды – в свою. Воспользоваться очередной ее обидой — и кануть в лету.
Над столиком завис утомленный официант с расширенными зрачками. Мы заказали кофе, я пустой капучино, а рыжебородый – эспрессо с коньяком.
— Женщина нужна мужчине, чтобы ему не было скучно с самим собой, — выдержав паузу и тщательно продумав слова собеседника, решил и я вставить свои копейки. — В этом и секрет союза, пережившего все. Не отменяющего, правда, диалектического одиночества мужчины. Одиночества льда! Женщина дает ему, общественному животному, минимальную дозу общения, которая в принципе и нужна, чтобы далее, не отвлекаясь, можно было двигаться к областям высокого… или низменного… Кому что!
— Но взаимно ли это? – поднял рыжеватый палец собеседник. – Нужен ли так же мужчина женщине? Или их обусловленность нами иная – более глубокая, более природная? Кто кому больше нужен – вопрос, который всегда меня мучил. — Словно машинально, он начал дирижировать толпой длинным столбиком своей сигареты.
— В той или иной степени, — выглядывая в толпе наших женщин, согласился я. – Наверное, одинаково, но по-своему – и глубиной в разные стороны, и природностью — тем более. А еще нужны друг другу, чтобы спасти себя самих от самих себя. Чтобы уровнять чаши весов, потому что хаотичное метание в пространстве индивида и полет в никуда обретают цель и орбиту лишь при появлении спутника у такой планеты-сироты.
Незнакомец неожиданно задорно рассмеялся.
— Болтаем мы с вами тут, как нам кажется, заумно о чем-то своем осмысленном. Но ведь все наши фразы и умные словеса, вы со мной не согласитесь, переняты от кого-то, с кем когда-то в душе мы согласились, но после переиначили слегка, забыли, от кого слышали, вплели это в прочую систему собственных, а на деле тоже откуда-то почерпнутых рассуждений, и теперь вываливаем все это во вне, наивно полагая, что это наше, порождение собственной гениальной личности. Нет… Мы просто услышали, мы просто заимствовали, как в детстве, когда учимся перенимать реакции и слова, и мимику даже, смех и прочее. Взять этот стол, к примеру… Как мы за него ухватились! А женщины как недобро глядели… Все мы, как дети, даже когда вырастаем, кто-то захотел тот предмет, что и мы, и он нужен нам в два раза больше, сразу же. И в отношениях так, хотя с метафорой о весах я согласен…
Донышки кофейных чашек ударились о металл стола.
«В дУше или душЕ?» — пошутил я про себя, а вслух сказал:
— У меня было подобное просветление на тему, будто все, что выпадает изо рта – не наше, все откуда-то услышано – переварено – сплавлено с прочими накоплениями чужого и выдано за свое в конце этого пути. Опять же, то самое чужое – кому оно свое? — Было настолько приятно находиться и «в», и «вне» окружающей обстановке в принятой форме флегматичного наблюдателя, что ни в коей мере не хотелось спорить. — Как у детей, да. Но мне кажется, дело в другом. Все мы имеем незримую бытийную связь, коллективное бессознательное, и, естественно, черпаем оттуда неосознанные элементы накопленного. Отсюда и повторения… Как вам такая версия? – Я победоносно улыбнулся, погружая губы в горячий кофе, а взгляд — в реакции незнакомца.
— В этом смысле я еще больше согласен с вами, это почти то же самое, но звучит лучше. — Собеседник залпом опрокинул в себя чернильно-коньячную субстанцию в ответ, и этим скрыл реакции. — Не так унизительно для тщеславной человеческой природы. Это ваша жена? – В толпе мелькнула Светлана, чтобы тут же в ней раствориться.
— Нет. Я не женат, — отозвался я.
— Любая женщина, к которой появляется интерес, создает психический шторм в голове мужчины, — с загадочной улыбкой поведал босой иностранец. — Как ни подло звучит, уравновесить этот шторм в голове, справиться с его последствиями может лишь присутствие еще одной женщины — параллельно. — Он глубоко затянулся. — Это не хорошо, но таким незапатентованным методом пользуются представители обоих полов, спасая разум от переживаний подобного рода. Данный метод нивелируется сам по себе, когда каждый участник начинает чувствовать себя в отношениях не гостем, а участником. Элемент защищенности, появляющийся со временем нахождения влюбленных в одном эмоциональном поле, растопляет параноидальное восприятие оппонента. Наверное, это самый лучший момент, чтобы обмениваться кольцами. Конечно, если синхронно шестое чувство подсказывает, что выбор верен… Это нужно, так как некоторые особо хитрые женщины умеют сбивать твои приборы, представляя собой не то, что может показаться. Вовсе не то. — Улыбка его увяла, по некоторым признакам – слезящиеся глаза да преувеличенная хмурость — выгадывалось суровое похмелье, собиравшееся силами несколько дней.
Камешки привычно запрыгали по полям шляпы. Сейчас он или не заметил, или не обратил внимания.
— Мне кажется, это любимая игра женщин — без конца путать наши органы чувств, — согласился я с рыжеволосым, приканчивая свою чашку. – Не копаясь даже глубоко — на их истинных мордашках регулярно нарисована еще одна. — Иллюстраций тому вокруг было множество.
— Пожалуй, и о нас так можно сказать, — покивал незнакомец едва заметно. – Только наши маски обычно надеты на Я психическое. Женские же — на все, на что маски вообще можно надеть. Думаю, это больше человеческое качество, нежели половое. Все прятать на всякий случай… и уютно моргать из-под гипса.
— Наследие диких времен? Перерядившееся в современные одежды, — как будто спросил и как будто ответил я сам себе. – Быть собой когда-то было элементарно опасно. Или это просто неотъемлемое качество человека разумного?
Мы помолчали, вглядываясь в толпу, что кружила петлястые вихри, пестро мелькая человеческими краями уже между первых столиков, олицетворяя еще одну древнюю ритуальность, тысячелетия и цивилизация над которой не властны. Пожрав наших женщин, это огромное неудовлетворённое животное, заглядывалось на нас и прочих обитателей кафе, по одному выхватывая из-за стола тела неуверенных и вмиг разделываясь с ними до состояния «и след простыл».
Я и мой новый знакомый были уверены более чем, неулыбчиво отвергая и игнорируя призывные извивания, отчего оказались невидимы ненасытному древнему животному.
— Представьте, — предложил босой и рыжий, кивая в сторону людей, — здесь, вместе со всеми этими душами, — он эффектно оттенял паузой каждую запятую, точку и тире, — присутствует и моральный мешок каждого – причина моей клаустрофобии. Не люблю толпу… Мы чувствуем чужой психомешок – с его электричеством, с эмоциями, комплексами, детскими травмами, массой воспоминаний, терабайтами контрастов и… Представьте, у каждого из кривляющихся тут людей с собой гигантский мешок, и каждый тянет его за собой. Да тут не продохнуть поэтому… Меня подташнивает… — Лицо его осыпалось множеством морщин, руки сцепились. – Иногда даже дома мешок одного человека приводит к ситуации «не протолкнуться», посему я предпочитаю большие дома… Или это наш собственный груз так давит? – Замаскировал он свое точное мнение в шутливость и увлекся еще одной коричневой сигаретой.
— У меня на эту тему иная метафора – и она причина моей клаустрофобии, — вдумался я в его слова и поделился ощущениями. — Люди дымят, как потухшие спички… от них валит дым… — Я замахал руками, помогая себе объясниться. — …от каждого из нас, ибо живем, ибо излучаем энергию, тратим ее и копим, кто-то только тратит, кто-то – осознанный — только копит, от каждого в небо валит дым, мы его не видим, но в большой толпе чувствуем. Я вижу всю эту площадь в густой дымке… или в дыму…
— Кто-то дымит, а кто-то горит, — согласился англичанин, яростно вспоминая кого-то. — Все мы медленно самоубиваемся. Ничего нового. Многие тысячи лет. Ходим по кругу и нестерпимо желаем причинить себе вред. Кофе, животные жиры, сигареты, алкоголь… бесполезно начинать список, его не закончить. Каждый по-своему… И опять же, как дети, еще не познавшие высоты… — Мудрствовать опосля, как всегда, было несложно, в отличие от возможности быть сильным несколькими днями раньше.
— Ибица, — констатировал и я пункт в списке, намекая на это. – Со всеми ее соблазнами.
— Соблазнами, что не дают тебе энергию, как принято думать, а находят ее в тебе, высвобождают из твоих же запасов. А запасы ограничены, когда-нибудь кончатся, тогда закричишь от боли, и жизнь станет ненавистна, — страшновато предрек мужчина, вспенив брови, а камешки сыпались из балконных далей и прыгали по шляпе и столу.
— Просыпаешься в один день, и душа твоя полна любви, все вызывают в тебе чистейший позитив и терпимость, а в другой день ты Вельзевул, ты сам месье мизантроп, ты беспримесный нигилист. — Я судорожно вздохнул. – И как удержаться на правильной чаше весов?

Комментариев нет
08.09.2017

«Нормальные герои всегда идут в обход», любила повторять мама Лизы. В первый момент девушка почти отчаялась, и даже хотела отказаться от участия в конкурсе. Зачем вступать в соревнование, которое заведомо проиграно? Но потом… Она успокоилась, взглянула на ситуацию со стороны и увидела другой путь. Объездную дорогу, которая приведет ее к победе.
Спонсором конкурса красоты должен бы выступить не кто иной, как Андрей Павлович Черепов, больше известный в городе как Череп, официально – крупный Магаданский бизнесмен, неофициально – глава преступной группировки. Он же будет председателем жюри. А ведь кто платит, тот, как известно, и выбирает королеву.
Узнать, где бывает Череп, для дочери прокурорского работника не составило труда. Авторитет ежедневно обедал в ресторане «Бельведер» который, собственно, ему и принадлежал.
В тот день она собиралась долго и тщательно, ведь это должен был быть выстрел на поражение. Зеленое платье подчеркивало редкий цвет огромных глаз и очень шло к волосам. Широкий пояс обнимал осиную, в пятьдесят пять сантиметров талию. И да, сюда нужен мамин бобровый по-лушубок. Он ни в коем случае не должен решить, что Лиза нуждается в деньгах.
В половине второго (Череп обычно приезжал в «Бельведер» около двух) Лиза устроилась за столиком «Бельведера». Выбрав в меню самые дорогие и сложные в приготовлении блюда она открыла томик, прихваченный из домашней библиотеки. «Три возраста Окини сан» Пикуля. Андрей Павлович, к слову, происходил из интеллигентской семьи: его покойный отец был в городе крупной партийной шишкой, так что на простушку такой мужчина может и не клюнуть.
Он приехал в пять минут третьего. В окружении охранников и под руку с какой-то блондинкой. Девица выглядела вульгарно, но эффектно: метр восемьдесят (то есть на две головы выше самого Черепа), невероятно худая, даже костлявая, короткие желтоватые волосы, будто только вчера вытравленные перекисью и собранные в куцый хвостик. Лет на пятнадцать моложе Андрея Павловича, но при этом лет на семь старше Лизы, узкое личико не обезображено интеллектом. Лиза осталась довольна осмотром и решила, что верно выбрала тактику.
Череп заметил Лизу почти сразу. Любой бы заметил. Быстрый взгляд темных глаз скользнул по ее лицу и груди. Секунда. Стоило ей чуть повернуть голову, как он уткнулся в меню.
Ну что ж, рыбка заглотила наживку. Впрочем, из рыб Черепа можно было сравнить разве что с пираньей. Он был хищником до мозга костей, и это моментально бросалась в глаза: сильные руки, резкие движения, цепкий, внимательный взгляд — пожалуй, Андрея Павловича можно было бы назвать даже красивым, если бы он не внушал страх каждому, с кем говорил. Причем делал он это как-то походя, будто случайно. Не сыпал угрозами и не повышал голоса, более того, всегда был предельно вежлив с окружающими.
На секунду даже отчаянная Лиза усомнилась в том, что правильно поступает. Как бы рыбка не съела рыбака. Но отступать было не в ее правилах.
Она продолжала делать вид, что читает, время от времени отвлекаясь на филе в каком-то необычном, но не слишком вкусном соусе. Лиза наблюдала за ним из-под ресниц. И он не раз бросал на нее быстрый взгляд.
Наконец блондинка отправилась в дамскую комнату. Череп тут же встал и подошел к Лизиному столику.
Она взглянула на него прямо и вопросительно.
-Интересно? – спросил Андрей Павлович, кивнув на книгу.
-Да, люблю Пикуля. Говорят, это один из лучших его романов.
-Я тоже его сейчас читаю, — неожиданно ляпнул Череп.
-Серьезно?!
-Ага, — вдруг улыбнулся он.
Врет, конечно. Наверняка читал давно, но подкат, надо сказать, интересный.
-Как вам этот ресторан?
-Я тут впервые, но место довольно милое.
-Приятно слышать, как владельцу заведения. Андрей Павлович Черепов к вашим услугам.
-Как? Тот самый? – Лиза не упустила возможности польстить. – А я Лиза.
-Заходите чаще, Лизонька, рады будем видеть у нас такую красавицу. Приятного отдыха!
И все. Он вернулся размеренным шагом к своему столику. А спустя несколько минут к нему присоединилась блондинка.
Но начало было положено, по крайней мере, теперь они знакомы.

Комментариев нет