Главная Марафон!
Glavred

Glavred

27.09.2017

Все началось после Нового года. Прямо первого января. Но я узнала об этом лишь третьего, когда мы с родителями вернулись из дома отдыха.
Все праздники мы проводим в компании шумных родительских друзей. Так повелось с самого детства, но я все равно никак не могу привыкнуть.
Каждый раз чувствую себя не в своей тарелке, особенно когда они начинают приставать с расспросами: о школе, друзьях и парнях, о том, что я думаю и чувствую. Почему не болтаю с ними, не танцую и отчего «такая напряженная».
Мне не нравится рассказывать о себе не только из-за того, что я не такая открытая, как мама и папа, но еще и потому, что эти люди постоянно забывают, что спрашивали о том же самом на прошлой встрече.
Дети вообще мало кого интересуют, а подростки и подавно. Ведь, как сказала тетя Наташа: «Какие у вас могут быть проблемы? Живите себе и радуйтесь». Действительно, нам не нужно заключать договоры, брать кредиты, искать заказчиков, согласовывать проекты, оплачивать счета, а значит, и проблем вроде нет.
На этот раз им представилась отличная возможность посмеяться над цветом моих волос. Киноварь, рубин или гранат? Пришлось сказать, что мои волосы тупо красные, и уйти играть в бильярд. Я всегда в таких случаях уходила играть, у бильярдного стола было спокойно, никто не доставал, и я часто выигрывала.
Позже мама все равно сделала мне выговор, что так разговаривать невежливо, а я ответила, что невежливо судить всех по себе, и два оставшихся дня мы с ней почти не разговаривали.
Пока ехали из дома отдыха, я всю дорогу глазела в окно, сквозь снежную мглу, и думала о том, как было бы здорово навсегда затеряться в этом снегу, где-то по дороге, среди немых белых полей, за пустым безликим горизонтом, самой по себе, здесь и нигде. Превратиться в легкое облако или пари, плыть над землей, ни с кем не разговаривая, ничего из себя не изображая, ни о чем не думая и не беспокоясь. От этой глупой фантазии мне на миг стало удивительно легко и спокойно. Возможно, то было предчувствие или ожидание, а может, и то и другое.
Но когда мы вошли в квартиру, скинули сумки и разошлись по комнатам, неясное и волнительное чувство освобождения мигом исчезло, а на его место вернулась привычная повседневная тяжесть. Тупая и тянущая, словно к сердцу привязали камень.
Первым делом, открыв компьютер, я стала удалять из почты штампованные поздравления с Новым годом, и когда наткнулась на письмо Кристины Ворожцовой из девятого класса, почти отправила его в корзину. Однако раньше Кристина мне не писала, а в теме ее письма ничего не говорилось про Новый год. Там было просто: «Для Тони», будто на мою почту могли приходить письма для кого-то другого.
Само же письмо звучало так: «Привет, Тоня! И пока, Тоня! Уверена, ты меня поймешь. С любовью, Кристина». И чуть ниже — гиперссылка на Ютуб. Подобное заявление сразу показалось подозрительным. С чего бы Ворожцовой меня любить?
Комп немного побуксовал, подумал, но все же открыл видеоролик.
На экране — Кристина с длинными черными распущенными волосами и в белой ночнушке. Ни дать ни взять девочка-призрак из фильма «Звонок».
В последнее время Кристина сильно изменилась. Когда-то она выглядела как типичная отличница, вся такая прилежная и аккуратненькая, с косичкой до попы, в плиссированной юбке ниже колен и черных блестящих туфлях-лодочках. Но потом ее будто подменили.
Как-то раз я обедала в столовой, и тут вошла она. В черном длинном платье до пола, глаза подведены черными стрелками, даже ногти на руках черные, а волосы зачесаны наверх и уложены в пучок. Допотопно и по меньшей мере странно. Сначала я подумала, что это репетиция спектакля, но когда через пару дней перед первым уроком наткнулась на нее в раздевалке, поняла, что теперь она всегда так ходит.
В этом ролике ее лицо было очень бледным, а глаза опущены на листок, по которому она, едва шевеля губами, читала:
«Помочь никто не может. Вчера — не вернешь, сегодня — кажется мало, завтра — не наступит никогда.
Мы все одиноки на пути бесконечных страданий, а мои слова — бессмысленный пустой звук в яростно ревущем гуле одиноких голосов. Каждый хочет высказаться, но никто никого не слышит, не видит, не чувствует.
Никто никому не нужен. Выживает лишь тот, кто придерживается законов эгоизма, подлости и силы. Дружба ничего не стоит, а смерть сильнее любви.
Возможно, у меня был шанс, но несколько обычных людей, моих ровесников, которые ходят с вами по одной улице и дышат одним воздухом, наглядно показали мне, как я слаба и беззащитна перед этим варварским, жестоким миром. И я бы очень хотела, чтобы их знали в лицо».
Кристина вытащила листок А4 и показала его в камеру. Это была распечатанная фотография.
— Даня Марков, — она сама еще раз взглянула на листок, словно не была уверена, что это он.
Марков! Мой ботанический одноклассник. Что он ей сделал?
Ворожцова отшвырнула лист с физиономией Маркова и достала другой портрет.
— Егор Петров.
Этого я тоже знала. Из одиннадцатого. Типа видеоблогер, а на самом деле просто человек-камера.
— Настя Семина.
Настя-бэшка. Тишайшее и бледнейшее создание, еще более замороченное, чем сама Кристина.
— Саша Якушин.
А этот что здесь делает? Я посмотрела на фотографию и сначала не узнала Якушина: он подстригся и стал еще лучше. Моя бывшая безответная любовь.
Якушин неожиданно ушел из школы в прошлом году, прямо из одиннадцатого класса, и с тех пор я его не видела. Он не из тех, кто выкладывает свои фотки в ВК. Но при чем тут Кристина?
— Вадим Герасимов.
Герасимов? Еще один мой одноклассник. Тормоз и грубиян. Ему вообще ни до кого дела нет.
— Тоня Осеева.
Что? Какого черта?! Я увидела свою физиономию на фотке и обалдела. Как такое возможно? Я всегда нормально относилась к Ворожцовой, не лучше и не хуже, чем к остальным. Какая-то дурацкая шутка, новогодний прикол. Но разве таким шутят?
Кристина показала еще одну фотографию. Незнакомый светленький парень — Костя Амелин.
Выбросив из рук последний лист, она сказала: «Именно они стали причиной…» — и, не договорив, осеклась. С трудом изобразила улыбку и отключила камеру. Ни слова о розыгрыше, ни намека на шутку.
Я так быстро отставила остывший чай и посмотрела на дату письма — 1 января. Два дня назад. Хорошо бы позвонить этой дуре и высказать все, что я о ней думаю. Но где взять ее телефон? Впрочем, можно и через соцсети. Кого я из девятого знаю? Смирнову, Зайцеву, Ким.
По запросу «Кристина» Ворожцовой не нашлось, а у каждой из этих девчонок по двести-триста друзей. Поди разбери, под каким ником она живет в сети.
Внезапно дверь в комнату открылась, и, как всегда торопливо, вошла мама, уже вся разодетая и надушенная.
— Мы с папой уезжаем. Видимо, допоздна. По делам.
Я машинально прикрыла крышку ноута. Хотя ни мама, ни папа никогда не пытались в него заглянуть. Им совершенно не до того, у них всегда «по делам».
— Светик, мы сейчас опоздаем, — крикнул из коридора папа, и она, махнув рукой, выскочила из комнаты.
— Пока, — попрощались родители, и дверь за ними захлопнулась.
Родители работали вместе, в одной риелторской конторе, только мама специализировалась на загородной недвижимости, а папа — на городской. Рабочий день у них был ненормированный, вечером они частенько задерживались до двенадцати, а в любой выходной могли сорваться по первому звонку. Так что свою учительницу по математике я видела гораздо чаще.
С их уходом в квартире мгновенно повисла неуютная, давящая тишина, а серый полумрак сумерек зловеще пополз по углам. И мне тут же стало не по себе.
Я давно научилась отгораживаться от всего на свете — малейшего душевного смятения, застревающих в горле эмоций, болезненных и беспокойных мыслей, но перестать бояться темноты не могла никак.
Это было с самого детства. Особенно, когда я одна. А одна я почти всегда. Так что стоило подняться и включить свет.
А что, если Кристина не шутила? А что, если все по-настоящему? В таких ситуациях люди бросаются звонить или писать своим друзьям, просить совета или жаловаться. Но у меня не было никого, с кем можно поделиться таким секретом…

Комментариев нет
26.09.2017

Свернуть налево, пройти сто метров, повернуть направо, подождать, пока загорится зеленый, машин нет, повернуть налево и идти вперед, пока за кронами деревьев не покажется темная крыша.
Ее силуэт пробивался сквозь очертания голых веток, освещенных пас-мурным небом. Я чувствовала, как на мою голову мягко ложится первый снег, и те снежинки, которым повезло меньше, растворяются в грязи асфальтовой дороги.
Я всегда замечала Жака еще издалека. В тот день на нем была теплая черная куртка, и вокруг вился сигаретный дым, поднимаясь и растворяясь в воздухе, словно снег на земле. Жак стоял, облокотившись на машину свободной рукой, и смотрел то на небо, то на грязь перед забором.
«Этот город совсем не живописный, здесь мало чего снимать, только если разруху. Наверное, это мне в нем и нравится», — когда-то давно сказал мне он. Он был француз и смешно произносил букву «р», но этот город, сплошь и рядом усеянный непростительно большими зданиями, так подходил ему. Улицы были настолько широкими, а фонари настолько длинными, что ничуть не странно, что в этом многомиллионнике люди умудрялись быть одинокими.
— Привет, — произнесла я и остановилась в метре от Жака.
Мне было неловко подходить ближе. Казалось, он может сделать шаг назад.
— Привет. Погода кошмар, верно? — Он затушил сигарету о бачок, стоявший рядом, и открыл передо мной дверь черной машины.
«Похоже на заботу», — подумала я, когда справа от меня раздался хлопок.
Жак сел за руль и, нажав на рычаг, выехал с обочины узкой дороги. Мы двинулись в сторону центра, и я была почти уверена, что он, как и я, смотрит на снежинки, которые спадают на лобовое стекло.
— Разве погода кошмар? — спросила я спустя минуту.
Я услышала, как он усмехнулся и покачал головой.
— Ты права, выглядит неплохо. Зима так скоро.
— Поскорее бы все улицы завалило снегом, я буду снимать круглые сутки.
— Не могу с тобой не согласиться.
Молчание. Я краем глаза смотрела на его руку, которая мягко лежала на руле. «У него красивые пальцы».
— Мы пойдем фотографировать вместе? Я имею в виду, когда выпадет снег.
— А тебе хотелось бы?
Светофор загорелся красным светом. Машина остановилась. Улица, по которой мы ехали, была уже не такой пустынной, и перед лобовым стеклом, сливаясь со снежинками, туда-сюда проходили люди. Я знала, что снаружи было ужасно холодно, но по машине разлилось приятное тепло, и мне казалось, что дело не в отоплении, а во мне.
— Да.
— И что бы ты сняла?
Оранжевый цвет светофора.
— Я бы сняла… Я бы сняла людей, стоящих на остановке, я бы сняла замерзшие качели или сквер, заваленный снегом, где кто-то кого-то ждет.
Зеленый. Машина дрогнула, и мы снова двинулись вперед.
— Грустновато звучит.
— Мне нравится грусть.
Я тут же захотела забрать свои слова назад. Это прозвучало по-детски. Юношеский максимализм, слезы без причины и осенние депрессии — идиотка. Другой взрослый наверняка бы посмеялся или сказал нечто вроде: «Это пройдет».
— Да, мне тоже.
Я посмотрела на его лицо. Жак прижал пальцы к подбородку, а локтем оперся на кожаный подлокотник. Его глаза неотрывно смотрели на дорогу, и в только что произнесенных словах не было ни доли насмешки.
— Почему?
— Почему? — его бровь озадаченно выгнулась. — Наверное, потому же, почему и тебе.
— Ну так почему?
— Счастье однобокое. Яркое, но однобокое. О нем нечего сказать. Человек, пытающийся объяснить свое счастье, выглядит как идиот, разучившийся говорить. А грусть — это другое. Грусть тянет нас вверх. Человек становится старше, оттого что много грустит.
— А нельзя быть счастливым и взрослым одновременно? Ты говоришь так, словно все счастливые и радостные — круглые дураки.
Я усмехнулась, но на деле мне стало страшно. Из его слов следовало, что счастье — это что-то непростительно глупое. И если ты хочешь расти, то обречен на вечные страдания. А мне хотелось жить.
— Можно. Но только в том случае, если за твоим большим счастьем скрывается большая грусть. В противном случае ты не закончен.
— Значит, я все делаю правильно.
— Правда?
— Да. Я счастлива. Действительно счастлива. Возможно, впервые в своей жизни счастлива. Но в то же время, бывает, мне кажется, будто я умираю. И самое страшное в такие моменты, что мне это нравится, и где-то глубоко внутри я всегда этого очень жду.
— Поздравляю, — с ухмылкой произнес он.
— С чем?
— С тем, что ты знаешь, в чем твое счастье. Я совру, если скажу, что это пройдет. Правда заключается в том, что это не изменится ни через пять лет, ни через десять, ни через пятьдесят. Ты такая, и тебе с этим жить.
Дорогу все больше заметало снежными комьями, которые тут же таяли и растворялись в лужах, разбрызгиваемых колесами спешащих машин. Город стал еще серее, оттого что нечто сверху пыталось окрасить его в белый. Снег пошел чуть раньше своего времени, и вот что из этого вышло. Все слилось, смешалось, и в конечном итоге не вышло ровным счетом ничего. Люди стали еще злее, тротуары еще грязнее… Мы часто думаем о том, что для многих вещей уже слишком поздно. Поздно жениться, поздно работать, поздно идти гулять. Для всего это слишком поздно. Мне кажется, люди забыли, что есть вещи, для которых слишком рано. Есть такие изменения, которым еще не нужно случаться, и такие люди, для которых еще не время становиться теми, кем они хотят стать.
— Я видел тот снимок, что ты послала на конкурс. Отбор уже начался.
— Да, спасибо за камеру и штатив, — неловко ответила я.
— Расскажешь мне когда-нибудь, почему крыльцо моего дома для тебя время?
— Да. Когда-нибудь. Расскажу.
Это прозвучало как обещание. Обещание на будущее. Будущее, в котором я слишком сильно сомневалась.

Комментариев нет
23.09.2017

Алиса бродила по дому, словно тезка из страны чудес — удивляясь всему и интересуясь всем. И конечно, её привлёк зал художников. Однако, найдя его, она долго не решалась войти.
Затем, набравшись сил, перебирая в голове имена, шагнула в комнату. Мужчины сразу повставали с мест, приветствуя мадмуазель, правда, один из них остался сидеть с бокалом в руке, не обратив на неё никакого внимания. «Это же!!! О Боже! Галье-Лалу!» — мысленно воскликнула Алиса и, окинув взглядом комнату, узнала в присутствующих ещё с десяток именитых особ. Глаза её загорелись, она сжала губы, чтобы не издать писк восторга.
– У Эжена трагедия, — возвестил невесть откуда появившийся перед Алисой парень в коричневом костюме с выраженной аристократичностью во всём своём облике. — Как результат: он немного невосприимчив к происходящему. Чтобы несколько сгладить впечатление, я могу встать для вас два раза.
«Это же Жорж Сёра!» — фанатично кричала про себя Алиса, изо всех сил сдерживая свои эмоции. Она покивала головой, мол «не стоит, спасибо», опершись на ручку двери и пытаясь выстоять против надвигающейся истерики радости в её душе.
«Как бы в обморок не рухнуть от такого!» — подумалось ей.
– Жорж, не докучай нашей гостье, к тому же такими подробностями, — осекли его откуда-то. — Мадмуазель, вы к нам намеренно с каким-то поводом? Можем ли мы вам чем-то помочь?..
Алиса вглядывалась в лицо месье, он был ей несколько знаком, но она точно не помнила его имени. Этот факт её успокоил и увлёк в перечисление имен. Она отпустила ручку двери и вспомнила, что не у всех художников было принято представляться, и решила дать обезличенный ответ:
– Нет, я без повода, но мне интересны ваши беседы. Если я вас не стесню, то была бы рада принять в них участие.
Бородатый мужчина, стоявший у окна, в коем Алиса незамедлительно узнала Поля Сезанна, обращаясь к присутствующим, ответил:
– Разве можно стеснить художника? Импрессиониста? Решительно невероятно! Господа, никто не будет стеснён?
В ответ все хором сказали что-то своё, смысл которого хорошо передает слово «нет», а бородач подытожил:
– Окажите честь, останьтесь, нам интересно ваше участие. Мы здесь говорим, главным образом, о живописи, о философии. И, — черт её побери! — о конструкции на Елисейских, которая пошла дальше всех наших упражнений в цвете в своём построении.
Алиса уже разделилась на физическое и духовное. Её духовное «я» было настолько счастливо, что у него в руках оказался телефон и незримая материя Алисы вовсю делала селфи с присутствующими в зале. Физическое же тело продолжало сдерживать себя. Её восторг выдавал лишь легкий румянец да горящий взгляд, который был таким, словно ей сделали предложение руки и сердца и подарили планету в честь этого события. Из толпы ей навстречу шёл Анри Кросс, Алиса заламывала себе пальцы.
– Присаживайтесь сюда, мадмуазель, я приглашаю вас, — сказал он. — Это лучшее место не только в этой комнате, но и во всем особняке, а возможно, и во всей Франции! — Молодой мужчина в костюме вишневого сукна сопроводил Алису на диван с большими подлокотниками, окружённый подносами фруктов, вина и большими декоративными пальмами.
– Уж не потому ли, Анри, что оно рядом с тобой? — пошутил Жорж, по лицу которого было видно, что он немного обижен на брата по кисти за то, что тот оказался проворнее.
Анри в ответ только бровью повёл. Бородач, месье Сезанн, продолжил вводить гостью в курс дела:
– Мы тут рассуждаем о парадоксах. Один из наиболее интересных — сейчас, во время расцвета «импрессионизма»… Ох, так и прижилось это слово! Мы наблюдаем совершенно интересную картину — техника письма становится всё интереснее, а сюжеты — скупее. Мы приобретаем красивые формы, но утрачиваем содержание. Это, конечно, моё мнение… месье Поль не согласен. Хотя он собирается на Мартинику, и в связи с этим его мнение здесь, в Париже, не помешает мне считать так и дальше.
Художники засмеялись. Однако выпад, адресованный месье Полю, не был оставлен тем без ответа:
– Уважаемый тёзка, при всём своём авторитете можешь считать, что угодно. Но мир увидит, что прав — я. И Эмиль!
Нематериальное «я» Алисы, лишенное всяких моральных правил поведения, поднеслось к ответчику и вскричало: «Да вы же Поль Гоген! Я писала о вас курсовую!» Физическое улыбнулось.
Эмиль Бернар, о котором заявил Гоген, развел руками и сделал лицо, на котором театрально значилось: «А что я? Я ничего!». Тут началась настоящая шумиха. Месье, позабыв про гостью, начали наперебой доказывать друг другу свою правоту. Духовное «Я» Алисы, спокойно витающее до этого по залу, так перепугалось резких выкриков, что со скоростью света вернулось обратно в тело, та отшатнулась назад и удивлённо посмотрела на спорящих мужчин. Слева от неё стоял поднос с виноградом, она взяла веточку и стала есть, глядя на художественный базар, развернувшийся перед ней. «Как в кинозале с попкорном», — подумала она.

Комментариев нет
22.09.2017

Лизхен едва исполнилось тринадцать лет, она еще не понимала всего происходящего, но, унаследовав от отца чуткое восприятие картины бытия, буквально кожей чувствовала, как отторгает ее та среда, в которую она гармонично вплеталась каждой клеточкой своего существа. Как неприветливы сделались соседи, как униженно и некрасиво стало поведение матери, и даже животные, казалось, отвернулись от нее. Перестала вилять хвостом соседская собака, а вместо этого, завидев Лизхен, скалила желтые зубы и утробно рычала. И гуси, важно поводя хвостами, переходили на другую сторону. Конечно, скорее всего, ей это только казалось, но Лизхен никак не могла справиться с чувством глубокой обиды на весь окружающий мир, и, чтобы не растерять эту свою обиду, она часто уходила к заброшенной водяной мельнице.
Когда-то, много веков назад, эта мельница стучала лопастями по волнам небольшой горной речушки. А потом река высохла, и мельница осталась умирать, всеми забытая и никому не нужная. И именно эта ненужность, это вековое одиночество влекло Лизхен к старой мельнице и к гроту, образовавшемуся под небольшим мостком, поросшим пушистым мхом. И здесь позже случилось событие, которое определило ее дальнейшую судьбу на много лет вперед.
В 1944 году, когда война уже клонилась к концу, Лизхен начала работать на почте. Каждое утро она забирала письма из почтового ящика, расположенного на стене ратуши, и шла восемь километров в соседний городок, где сдавала почту в управление, а с собой забирала все то, что предназначалось для соседей.
Убежище Лизхен как раз находилось по пути ее следования, и она каждый день делала там остановку, чтобы передохнуть и помечтать в уединении. И вот однажды, сама не зная как, она открыла сумку и стала разглядывать адреса на конвертах. В основном люди писали родственникам или на фронт, где находилось почти все мужское население деревни. Эти далекие полевые адреса будили в душе Лизхен тоску и бередили воображение, которое переносило ее туда, на далекие ледяные поля чужой страны, где гибли немецкие солдаты. Каждую неделю она держала в руках чью-нибудь смерть и, передавая сообщение о гибели родным, испытывала странное чувство вины, как будто была причастна к этому событию.
Лизхен перебирала конверты один за другим, один за другим, и вдруг ее взгляд наткнулся на непривычный адрес. Письмо направлялось в полицейское управление. Лизхен хорошо знала отправителя. Это был дядя Пауль, хромой крестьянин, который жил на самой окраине поселка. Он был человеком пьющим, и его жена тетя Хильде все время бегала по соседям и жаловалась на мужа. Их единственный сын погиб в первые дни войны, и с тех пор дядя Пауль совсем свихнулся, забросил хозяйство и пил не просыхая с утра и до вечера.
Какая сила заставила Лизхен распечатать конверт? Она никогда даже в мыслях не позволяла себе ничего подобного! Что толкнуло ее на должностное преступление, которое по законам военного времени могло стоить ей жизни? На все эти вопросы Лизхен не могла найти ответа до самой старости. Она действовала по наитию. Как будто чья-то непреклонная воля руководила ее движениями. Может быть, это был отец, чей дух охранял свою нерадивую паству оттуда, из неведомого далека? Одним словом, Лизхен аккуратно, не повредив конверта, достала листок серой дешевой бумаги, на которой корявым узловатым почерком был нацарапан донос. Лизхен читала и не верила своим глазам: дядя Пауль, который вырезал для детей фигурки из дерева, который так весело пел и приплясывал, когда выпьет, этот самый дядя Пауль доносил в полицейское управление о том, что в соседнем доме вдова Шонлебер прячет умственно отсталого сына Ганса, в то время как по новым законам рейха все эти идиоты должны подлежать уничтожению.
Ганс был любимцем всей деревни. Тихий и задумчивый, он сидел всегда на одном и том же месте, во дворе под орехом, и счастливо улыбался каждому. И люди, проходя мимо, тоже улыбались и думали, что в глазах этого больного мальчика затаилось какое-то глубокое понимание человеческой природы, доступное ему одному…
Лизхен несколько раз пробежала записку глазами, затем положила ее в конверт и, недолго думая, спрятала в своем гроте под большим плоским камнем.
С этого момента Лизхен каждый день, по пути в управление, останавливалась у старой мельницы и внимательно просматривала все письма.
Если бы отец своим воспитанием не заложил в ней прочную основу, способную выдерживать серьезные испытания, не превращая душу в тлен, то Лизхен наверняка бы пала жертвой мизантропии. Картина, которая открылась ее подростковому сознанию, была ошеломляющей. Чуть ли не через день жители деревни писали доносы на своих соседей. Здесь были жалобы на неуплату налогов, на неблагожелательные высказывания в адрес властей, на симуляцию болезней для устранения от военной службы. Все эти письма, попади они в правильные руки, могли бы повлечь за собой самые серьезные последствия, и поэтому Лизхен хоронила их под камнем в гроте, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Как это ни странно, но, познав все несовершенство человеческой натуры, Лизхен не озлобилась, а, напротив, примирилась со своей обидой. Теперь она видела своих односельчан как бы душевно оголенными, не защищенными телесной оболочкой от своей мрачной сути. И ей было нестерпимо жаль всех этих людей, мучающих друг друга и мучающихся самих. Весь год, вплоть до окончания войны, Лизхен спасала односельчан от самих себя. Под камнем образовалось уже целое кладбище конвертов, содержанием которых было взаимоуничтожение друг друга. Для чего люди делали это? Их же никто не заставлял! Никто не требовал от них такой животной покорности системе, особенно здесь, в глуши, где власти не имели такого пристального контроля над происходящим.
С этими вопросами Лизхен стремительно взрослела. Она хотела понять, почему темные, потаенные стороны человека обретают силу именно в такие тяжелые времена, когда вокруг столько горя и требуется сочувствие. Этот вопрос оставался открытым до самой ее старости. Иногда в течение жизни фрау Райнхард казалось, что она вот-вот разгадает эту загадку, но дверка, за которой таился ответ, захлопывалась, стоило подойти к ней на достаточно близкое расстояние. И фрау Райнхард опять, озираясь на свою жизнь, дивилась тому, как однообразно и непритязательно добро и как прихотливо и изобретательно зло.

Комментариев нет
21.09.2017

В июле Боря повез своих подопечных, «лохматые доллары», как он их называл, на большую охоту в Канны. Лиза все-таки получила новый шанс.
Она почувствовала запах больших денег сразу, едва сойдя с самолета. От этого пейзажа захватывало дух: соленый бриз, рыжие крыши, полоска пляжа и море, по которому рассекали яхты. Владелец каждой такой «лодки» — как минимум миллионер, а значит – потенциальная дичь. Яхт было невероятно много.
Но чего в Каннах оказалось еще больше, так это девушек, мечтавших как можно дороже продать свою красоту. Самыми красивыми были русские.
Лиза с трудом сдала сессию. Хорошо хоть мама немного оттаяла и даже подкинула деньжат. Пришлось, правда, слегка смухлевать – сказать, что хозяин поднимает арендную плату за квартиру, и что очень хочется хоть одним глазком взглянуть на море. На самом деле Лиза потратила все до копейки на наряды для летней охоты, а к морю отправилась за счет агентства Бори Бергмана.
Своих подопечных знаменитый сводник разместил в скромном трех-звездочном отеле. Довольно далеко от набережной, бульвара Круазетт и Дворца фестивалей, зато завтраки здесь были отличными – свежий кофе и превосходная выпечка. Лазурный берег вполне можно было полюбить уже за это.
Номер был тесным. Кроме того, его приходилось делить с шестнадцатилетней моделью из Новосибирска Мариной – новым Бориным приобретением.
-Лиза, а правда, что ты один раз олигарха за охранника приняла? – спросила эта малявка в первый же вечер.
-Много будешь знать, скоро состаришься. Я же не спрашиваю, как ты заграницу попала без маминого разрешения.
-Да можешь спрашивать, — пожала плечами девчушка. – Мама доверенность написала, она сама меня к Боре отправила. Через знакомых добыла телефон.
Лиза опешила.
-Ты вот сейчас серьезно говоришь? Она хоть в курсе, чем он занимается?
-Продает девушек олигархам. И что тут такого? Ты знаешь, в каких условиях мы в Новосибе жили? Комната в коммуналке, мама — уборщица в поликлинике. Надеялась на модельный бизнес, но в агентстве мне сразу сказали, что Клаудии Шиффер из меня не выйдет. Типаж мой не в моде, бедра широковаты, только для местных показов и гожусь. Мать в колледж пристроила на парикмахера учиться, но я как представила, что все жизнь чужие башки стричь буду… Решила – надо в Москву ехать, там пробиваться. Сказала мамке, а она молодец, не стала мне поперек дороги становиться, наоборот – обняла и говорит, правильно, мол, доча, не хочу, чтоб ты мою судьбу повторила. А потом через каких-то дальних знакомых телефон Бори достала. Мы его сначала по телевизору увидели, в одной передаче. А ты как к нему попала?
-Я у себя дома конкурс красоты выиграла. Второе место, — не упустила возможности похвастаться Лиза. Сейчас, успокоившись, она понимала, что даже «серебро» на конкурсе красоты в глазах многих людей делает ее просто богиней. По большому счету она вполне могла бы заявлять, что носит титул «Мисс Магадан», ведь фактически это так и было, но почему-то сразу вспоминалась Катюха, и становилось паршиво на душе. Поэтому Лиза Каменовская именовала себя «мисс» лишь в крайних случаях, когда от этого действительно что-то зависело.
-Серьезно? Ты вице-мисс? – выпучила глаза Марина.
-Да, вице-мисс Магадан прошлого года.
-Ого! Тогда Боря для тебя, наверное, настоящего принца найдет. Ты очень красивая.
-Спасибо. Ты тоже ничего, — снизошла Лиза. – Не дрейфь, раз он взял тебя к себе, значит, точно пристроит. Веди себя хорошо и забудешь про свою коммуналку и парикмахерскую.
Марина благодарно улыбнулась. Ей явно недоставало уверенности в себе.
-А хочешь, я тебе прическу красивую сделаю? Будешь сегодня в клубе самая-самая!
-А хочу!
Так Лиза приобрела личного стилиста, а Марина – личного психолога. Это трудно было назвать классической дружбой, по крайней мере, если понимать под дружбой то, что некогда связывало Лизу и Катю. Но это было взаимовыгодное партнерство, союз двух охотниц, приближавший обеих к заветной цели.
Целью Бори были элитные вечеринки. Именно там он планировал демонстрировать свой эксклюзивный товар потенциальным покупателям. От девушек требовалась пунктуальность и безупречный внешний вид. Чем они занимаются днем, Борю не интересовало.
Но все поступали одинаково. Они вовсе не собирались упускать свой шанс, а потому, облачившись в лучшие наряды, отправлялись прогуливаться по набережной, где покачивались на волнах сотни яхт. Их привилегированные обитатели спокойно завтракали за столиками на палубе, пили кофе, читали газеты и совсем не обращали внимания на охотниц. Боря над такой самодеятельностью только посмеивался.

Комментариев нет
20.09.2017

Мне всегда чего-то не хватало. У меня одновременно было всё и не было ничего. У меня были друзья, с которыми я замечательно проводила время, деньги, которые я могла тратить, когда захочу и на что захочу. Мне нравился мой город и люди в нём. Но, несмотря на всё это, я постоянно чувствовала пустоту…
Мы познакомились в конце февраля. Наверное, это было самое спонтанное и странное знакомство в моей жизни. Мы абсолютно не знали друг друга, но в первую же ночь проговорили четыре часа по телефону. Скажите, вы часто разговариваете с незнакомыми людьми так долго? Я думаю, что нет. На какое-то время у меня создалось ощущение, что мы знаем друг друга всю жизнь. Он мог поддержать любую тему разговора, Его действительно было интересно слушать, но самое главное, Он умел слушать сам. На протяжении всей моей жизни у меня часто складывалось впечатление, что людям не интересно, что говорю я, они просто молча ждут, пока я закончу свой монолог, чтобы начать наконец говорить о себе. Так вот, Он был другим. И Он подкупал этим.

* * *

Сегодня мы встретились в первый раз. Скажу честно, Он не произвёл на меня какого-то ошеломляющего впечатления. Ничего особенного. Не мой типаж. Чересчур самоуверенный, немного грубый, но пообщаться можно. Почему нет? Новые знакомства — это всегда хорошо. Рассматривать Его как молодого человека, думаю, не стоит. Он достаёт из кармана пачку сигарет. Он что, курит? Заявляю:
— Не люблю запах сигарет. Меня он раздражает.
Отвечает с усмешкой:
— Я бросаю.
Интересно. Неужели на Него так повлияли мои слова?
Вечер я провожу с другом в кафе. Его зовут Артур. Мы раньше учились вместе в одной школе и в последний год стали очень хорошо общаться. У него каштановые волосы, длинные ресницы, которые загибаются, и весьма необычная манера общения. Я делюсь с ним абсолютно всем. У нас одинаковые взгляды на многие вещи, схожие интересы. Я рассказываю ему о сегодняшней встрече. Мне очень нравится посещать новые заведения, пробовать различную кухню. Я думаю, что из меня вышел бы неплохой ресторанный критик.
— Ну как? Тебе понравился парень? — интересуется Артур. Я отставляю свой клубничный латте.
— Честно говоря, не очень. Можешь не ревновать.
— Я и не собирался.
— Да брось, по тебе видно, что ты ревнуешь, — подмигиваю я.
Друг усмехается.
— Ну, если только чуть-чуть.
— То-то и оно.
— Да уж, тебя не проведёшь.
— А у тебя что нового?
— Да ничего, университет, спорт, ты же знаешь. Ничего особенного.
Оставшееся время мы говорим об учёбе и обсуждаем планы на выходные. Я смотрю на часы. Уже 21:00. Прошу счёт. Дома меня ждёт гора домашней работы, которую надо сделать на завтра. Честно говоря, я никогда не понимала, зачем нужно учиться. Я терпеть не могла школу. Мне всегда казалось, что, находясь в ней, я трачу своё время напрасно. Мне была не интересна большая часть преподаваемых дисциплин. В университете мне нравится больше, но это мало что меняет. Многие предметы меня абсолютно не привлекают. Возможно, я выбрала не ту специальность или не тот вуз, сложно сказать. Правда в том, что мне редко где бывает хорошо. Я везде найду, к чему придраться.

* * *

Мы с Ним не виделись всего ничего, но я уже хочу встретиться. Мы учимся в одном университете. Спустя пару дней я вижу Его около входа. Надо подойти, надоели эти странные разговоры, что я вообще забыла в этой компании? Недолго думая я направляюсь к Нему навстречу.
— Привет! Как дела? Почему такой грустный?
— Привет. Да нет, нормальный. Просто учёбы много.
Он действительно выглядит уставшим.
Сегодня очень яркое солнце. Я не люблю солнце, мне не нравится, когда оно светит прямо в глаза. Для меня идеальная погода — пасмурная, но без дождя. Он приближается к дверям университета.
— Не хочешь пойти внутрь, посидеть в кафе?
— Я не против.
Мы заходим в здание, садимся в ближайшее кафе, разговариваем. Я заказываю малиновый чай. Вокруг много людей, но для меня все они на одно лицо. В ходе разговора Он садится ближе и начинает медленно гладить мою левую руку. Зачем Он это делает? Странно. Что это за непонятное ощущение? Я такого раньше не испытывала. В моей голове сразу возникает тысяча вопросов, но я не нахожу ни одного ответа. Для меня это всё впервые. Музыка здесь играет очень громко. Это иногда отвлекает от беседы. Тут я понимаю, что у Него сегодня другой цвет глаз.
— Стой, у тебя разве не зелёные глаза?
— Иногда. В основном голубые. Зависит от погоды, настроения, цвета одежды, которая надета на мне, и ещё от многих факторов.
Это необычно, и мне это даже нравится.
Мы проводим за беседой ещё минут тридцать. В пять вечера я собираюсь домой. Он встаёт, чтобы проводить меня. Мы выходим из университета и направляемся в сторону моей машины. Мне становится немного скучно. Я усмехаюсь.
— Ну что, ты даже не будешь приставать ко мне?
Он делает шаг и целует меня. Поцелуй длится долго, но целуется Он, честно говоря, средне. Мне не понравилось. На прощание машу Ему рукой.
— Скоро увидимся. Пока.
И зачем люди целуются? В этом ничего такого нет. Зачем вообще это нужно?

Комментариев нет
19.09.2017

Трамвай приближался и изо всех сил звенел, приводя в сознание испытателей граммофона. Придя в себя, Макс, Алиса и Иван Михайлович обнаружили, что стоят на улице, на трамвайных рельсах. Прямо на них надвигается старый красный трамвай, прошлого века. Горящий белым светом прожектора, он старательно грохотал по рельсам в их направлении. Оставалось метров пять до неизбежной драмы, когда Иван Михайлович среагировал и столкнул всех с рельсов. Путешественники угодили на проезжую часть, где чуть было не попали под колеса пучеглазого такси. Алиса взвизгнула, Макс выругался на водителя.
Улицу заполонили гудки автомобилей и звон трамвая. Иван Михайлович подхватил Алису и кивнул Максу в сторону тротуара. Перебежав дорогу, они завернули за угол и скрылись в узком проулке, между двух высоких зданий из красного кирпича.
Был поздний вечер. Огромными пушистыми хлопьями падал снег. Тёплым жёлтым светом горели уличные фонари. В воздухе пахло Рождеством и производственной гарью. По бокам от трамвайных путей были расчищены дороги, блестящие от сырости. Параллельно им, вдоль сплошного ряда домов, шли тротуары, по которым прогуливались горожане в нарядах начала ХХ века. Невысокие дома из серого и коричневого камня глядели на проезжую часть праздничным светом окон. На первых этажах были выставлены рекламы, афиши, над входами горели гирлянды: там размещались рестораны и клубы. Из здания напротив доносились звуки той самой музыки, которая звучалас пластинки. Над входом болталась вывеска «King Oliver’s Creol Jazz Band all through December».
Алиса стояла и вся тряслась от холода и шока. Снег падал на её платье из тонкой шерсти и уже перестал таять. Она беспомощно озиралась и не могла вымолвить ни слова. Макс снял куртку и укрыл её. Алиса растерянно спросила:
– А мы г-где? И почему-у-у?
– Чёрт его знает! — выругался Макс. — Я бы сказал, похоже на Петлю.
– На что?! — воскликнула Алиса.
– На Петлю — «the Loop», даунтаун в Чикаго. Но таким, каким он был на фотографиях из учебника. Как будто реконструкция времен Сухого закона.
– Макс, а откуда эт-то здесь? — Алисе было сложно говорить, с нею приключился сильный испуг.
– А «здесь» это вообще где? — уточнил Макс.
– А я п-почем знаю!? — чуть не плача, ответила Алиса. — И г-где Иван Михайлович?
Механик стоял чуть поодаль, метрах в трёх, почти у самого входа в проулок, и пытался поджечь сигарету. Одет он был довольно тепло, и то ли от этого, то ли от того, что был умудрён жизненным опытом, панике явно предаваться не собирался.
– Иван Михайлович! Где мы? Что происходит? Нас звуком вырубило? Мы в состоянии аффекта? — Алиса с Максом подошли к механику, наперебой задавая вопросы.
Иван Михайлович выпустил дым:
– Да я-то почём знаю! — Потом, кивнув в сторону Макса, добавил: — Пластинку-то он завел!
При этих словах Макс вытянулся и, мотая головой, сделал шаг назад, что явно повеселило старика.
Алиса посмотрела на Макса. Тот пожал плечами и подошел к Ивану Михайловичу; глядя в глаза старику, спросил:
– Иван Михайлович, что с аппаратом? Он в состояние транса вводит, да?
Тот в ответ только руками развёл. Макс хотел выйти из проулка и поговорить с прохожими, Алиса молча схватила его за рукав и замотала головой:
– Не ходи! Сначала надо понять, что вообще происходит!
Макс присел у стены и открыл ящик с пластинками. На каждой пластинке было записано по четыре песни. Но этикеток не было. Их заменяли приклеенные в центральной части вырезки из нескольких старых газет, кусками практически по сантиметру, и такие же клочки пожелтевшей от времени бумаги, на которых чернилами были проставлены римские цифры. На той пластинке, что играла в кабинете и погрузила их в такое странное состояние, стояло «ХХ».
Вдруг в проулок забежала пара, одетая по моде первой четверти двадцатого века, — как показалось Алисе. Прячась от прохожих, они сразу начали целоваться, не заметив троицу с граммофоном. Макс, обрадовавшись, что судьба сама послала ему в руки целых двух аборигенов, бросил разглядывать пластинки и ринулся к ним.
– Эй, ребят! — беспардонно прервал он их общение тет-а-тет.
Парень, несколько напугавшись, но тщательно скрывая испуг, заслонил собой девушку, водрузил на голову цилиндр, который держал в руке, и по-английски спросил Макса:
– Какого чёрта, мистер!
Они уставились друг на друга. Макс разглядывал странную шляпу, цепочку, идущую в карман пальто, трость в руке, непонятные штаны. Парень — тому было лет двадцать — не мог оторвать глаз от кроссовок. Алиса шепнула Максу, что тот должен представиться:
– Макс Крестовский, из Флориды, Майами. Проездом здесь.
– Джон Кендрик Конверс, чем обязан?
Макс сообщил, что они заблудились и несколько дезориентированы. Парень вежливо ответил на все вопросы Макса и пожелал удачи в путешествии. Выходя из проулка, Джон Кендрик обернулся и крикнул вслед:
– И осторожнее с местным пойлом! С этим Сухим законом скоро будут продавать такую жижу, что вы и имена свои забудете! Здесь вам не Юг!
Макс, подойдя к Алисе и Ивану Михайловичу, всё это время наблюдавшими за общением, с восторгом, удивлением, недоумением и ужасом сообщил:
– Леди и джентльмены, — начал он, — сейчас двадцать четвертое декабря двадцать пятого года. Тысяча девятьсот. Мать твою…

Комментариев нет
18.09.2017

Я шла быстро. Очень быстро, скользя мимо редких прохожих. Под ногами стучал асфальт, и я уже могла вообразить, как, через сколько минут перед моими глазами окажется этот дом. «Как Жак будет сейчас выглядеть? Во что он одет? Как стоит? Подперев спиной железную изгородь? Или ждет у края дороги? А может, он от скуки смотрит в телефон?»
И когда я наконец увидела его, это было не похоже ни на одну из картин в моем воображении. Он стоял посредине тротуара, вздернув голову к небу. На нем было черное пальто, в карманы он спрятал руки. Я остановилась в десяти метрах от высокой фигуры и просто не нашла сил двинуться дальше.
Было нечто удивительное в том, чтобы смотреть на Жака вот так. Когда вокруг никого нет, и он кажется совершенным незнакомцем. Казалось, будто мы на съемочной площадке, вокруг тишина, и мы единственные актеры.
Его грудь тяжело поднялась, и в следующую секунду он повернул голову в мою сторону. На его лице появилась едва уловимая улыбка. Но глаза по-прежнему оставались грустными. Все так, будто он продолжал смотреть на небо. Будто он не видит меня.
Я подошла к нему, не сдерживая улыбки. Я так часто представляла его в своих мыслях, но видеть его вживую было совершенно по-другому.
— С днем рождения, Софи.
«У него такой нежный голос», — подумала я, едва сдерживая от счастья смех.
— Спасибо. Мы стали видеться чаще за последний месяц.
— Твой подарок, — он достал из внутреннего кармана небольшой сверток.
Это был плоский прямоугольник, завернутый в оберточную бумагу с красной лентой, какие я видела только в фильмах. Такие подарки в них дарят друг другу на Рождество.
Я очень аккуратно потянула за края лент, а после развернула бумагу.
Мое фото. Тот самый снимок. Снимок, где я выгляжу немного удивленной. Светлые волосы замерли в повороте головы, а мои глаза казались больше обычного. Я была очень юной, очень светлой, очень легкой. Никогда мне прежде не удавалось заметить это в зеркале, никогда я не думала о себе как о чем-то настолько наивном, даже детском. И в этой фотографии мне было сложно узнать саму себя. На меня смотрела смущенная и мечтательная девушка. Не девочка, а девушка.
Фото сделано с небольшого расстояния, а между нами крыша его машины. В ушах засвистел ветер, и я с нежностью провела пальцами вдоль шершавых краев рамки.
— Нравится? — спросил он, пока я не могла оторвать глаза от уже любимого снимка.
— Да, — с придыханием ответила я, — очень. Это… Я слов не нахожу. Такой ты меня видишь?
— Да, очаровательна. — Он коснулся рукой моей вспыхнувшей щеки, и мне показалось, будто глубоко внутри меня что-то хрустнуло, сломалось, скрипнуло в последний раз.
«Он видит меня такой…» — говорила я себе. На грудь словно упал камень, и я забыла, как дышать. Я думала, что в глазах Жака я дитя… младенец, и, смотря на это фото, я поняла, как ошибалась.
Я оторвала глаза от рамки и поняла, что из глаз катятся слезы. Они стекают по его руке и падают на воротник рубашки.
— Что с тобой? — спросил он
— Жак… — сил не осталось, и я сдалась, — мне кажется, я люблю тебя.
Слова горящими стрелами вонзались в тишину. Глупая, почти мертвая тишина.
Знаете, в этот момент я предпочла бы увидеть на его лице удивление, недоумение, страх или даже злость, но только не это… Только не это равнодушие. Его глаза будто говорили: «Я уже давно все знаю, не было никакого смысла тебе говорить об этом вслух». Получилось, что страх чувствовала только я.
Мои пальцы непроизвольно потянулись к губам, которые и были виноваты в том, что чувства случайно выпорхнули наружу. Во мне не было смущения, и щеки не краснели, и колени не тряслись. Я просто замерла и не чувствовала, что живу в тот момент. Тело холодело, и казалось, будто оно уже никогда не сможет двигаться. Нет сожаления, нет грусти… Просто хотелось сейчас присесть так низко, чтобы сравняться с дорогой… чтобы меня и вовсе не было ему видно. Будто не было Софи, будто никогда она и не жила.
А потом его лицо резко переменилось. Знаете, это выражение, когда человек хочет что-то сказать, но думает, как бы получше выразиться. Надеясь оттянуть момент, он пару секунд смотрит куда-то вбок, его губы приоткрыты, а взгляд слегка затуманен.
— Нет, — начала я, — погоди… Я пошутила, забудь. Вырвалось, — я старательно натягивала улыбку на свое лицо. Из груди раздался нервный смешок.
Затем я просто двинулась вперед, и, задев плечо Жака, я почувствовала, как он схватил меня за запястье. Его пальцы обвили мою руку так, словно они раскаленное твердое железо.
Я остановилась не в силах повернуться к нему лицом. К горлу подступали слезы. Он молчал. Я не знаю, сколько продлилась это тишина, сколько его взгляд держался на моей спине. Все это время я смотрела на стоящие через дорогу деревья и думала: «Какие на них красивые листья… Вот то постарше, это помладше. Девочка перебежала улицу. А там машина стоит. По-моему, такая же была у моего отца когда-то».
— Софи… — тихим голосом начал он.
— Не надо, я все знаю, — повернувшись к нему, сказала я, — знаю все, что ты сейчас скажешь, — голос постепенно срывался и становился громче. — Знаю, ты скажешь, что мне следует встречаться с ровесниками, что так будет проще. Мол, мы с тобой друг друга не поймем, и мне будет только хуже! Ты скажешь, что мои чувства несерьезны, они пройдут как только, так сразу! А пока они не прошли, ты будешь со мной, но по-другому! Я буду все так же ходить к тебе домой, пить чай и ждать, пока ты вымолвишь хоть слово! А ты! Ты будешь молчать, Жак! Ты будешь молчать, потому что захочешь, чтобы я поскорее ушла. Я стану приходить все меньше, чувствуя себя лишней, чувствуя, что я в чем-то перед тобой провинилась. Да, обидно, но ведь мои чувства всего лишь детская чепуха, так какая разница? А потом, через лет пять, я выйду замуж и, случайно увидев тебя на улице, пойму, что то была лишь иллюзия, несмышленая влюбленность. Вот только ты мне всего этого не скажешь, потому что я не стану тебя слушать.
К тому моменту, как я закончила, по щекам уже прокладывали мокрые дорожки тяжелые слезы. Руки сжимались в кулаки, а колени тряслись от злости. Больше всего на свете в тот момент я хотела прижаться к нему и зарыдать что есть силы. Успокоить грусть по нему в его же объятиях — странно.
Я смотрела ему прямо в глаза, и в них проскользнуло еще одно чувство. Самое страшное из всех — жалость.
Он медленно провел ладонью по моей щеке, ловя длинными пальцами все новые и новые слезы.
— Дело не в этом, — сказал он, — Софи, я не нужен тебе.
— Я тебя не слушаю, — резко бросила я, отводя взгляд в сторону.
— Даже если твои чувства самые что ни на есть искренние, когда-нибудь они исчезнут. Каково будет тебе тогда? А каково мне?
— Глупость.
— Глупость?
— Да, глупость. Какой смысл говорить о своих чувствах, если ты не можешь быть уверен в их долговечности? Какой смысл любить человека, если ты не сможешь любить его до самого конца? Какой смысл быть с кем-то и верить в то, что это не навсегда?
Он ничего не сказал. Видимо, он и сам не знал ответы на эти вопросы. Жак отпустил руку и посмотрел в мои глаза так, как никогда не делал этого прежде. На секунду мы были на равных. Буквально на один миг мы оба стали взрослыми.
— Чего ты ждешь от меня? — устало спросил он.
«Чего я жду?»
Руки ослабли, ноги тоже. Хотелось начать этот день заново. С самого начала. Но было поздно, и я решила кидаться в это с головой.
— Шанса. — Я смотрела ему в глаза и представляла, что это не я. Другая девочка поступает смело. А я стою в стороне или вовсю сплю. — Дай мне шанс.
Подул сильный ветер. Листья на деревьях громко зашумели. Темные волосы Жака замелькали перед его лицом, и сложно было понять, о чем он думает.
В ожидании ответа я нервно оттягивала рукава рубашки, едва заметно пинала листок, лежащий под ногой. Мои губы то сжимались в тонкую прозрачную линию, то, будто очнувшись, возвращались в обычную форму. Внутри меня что-то кипело и скреблось, как маленький зверек.
Рука Жака потянулась в карман пальто и вытащила пачку сигарет. Он закурил и посмотрел уже не на меня, а куда-то в сторону. Становилось страшнее, молчание затянулось.
— Пойдем, провожу тебя, уже темнеет.
И все. И больше ничего. Я мало что помню из тех десяти минут, пока мы шли до моей улицы. Единственное, что запало в мою память, — это ритм его дыхания, сигаретный дым и глаза, смотрящие не на меня. Тротуар чуть слышно отдавался звуками под нашими ногами, а я молилась, чтобы это никогда не заканчивалось.
И вот сухое прощание, его тень, исчезающая за поворотом, и я дома. Я жалела, что в последний момент не схватилась за его руку, не кинулась ему на спину, не выкрикнула его имя на всю улицу. Я жалела, что не сделала чего-то еще более безумного, еще более отчаянного в тот последний момент.
Белые стены, кафельный пол, пустые комнаты. Первое, что я увидела своим потерянным взглядом, был маленький фотоаппарат, который лежал на угловом шкафу в прихожей. Не успев даже раздеться, я протянула к нему руки и крепко прижала к своей груди, я сжала его словно младенца, утыкаясь лицом в крошечный объектив. Глаза наполнились слезами, и тело безжизненно сползло по стене на холодный пол. Полный провал, совершенная неудача.

Комментариев нет
18.09.2017

У всех жизнь полна поворотов. Так уж устроено. Только что тебя почитали царём — и вдруг прибивают к кресту. И лишь у очень везучих людей зигзаги судьбы относительно плавные. Во всяком случае, их не выбрасывает на обочину с перспективой нескольких кувырков и безжалостного столкновения с массивной преградой.
У Максима такой поворот происходил в щадящем режиме. Вроде бы совсем ерунда — сначала изменились сны. Вместо бесконечной рыбалки стал сниться странный мир, где жил вроде бы он, но в то же время не совсем, а другой человек, которого гоже звали Максим. Это было трудно объяснить. Словно подглядывал за собой же, но живущим в потустороннем мире, на-селённом библейскими персонажами и ангелами. Другой Максим ходил на работу в загадочный офис, располагавшийся в огромном здании размерами с хорошую страну — сотни этажей вверх и сотни этажей вниз, под землю. Над входом висела огромная, в несколько этажей, вывеска — «Администрации управления мирами (А.У.М.)». Тысячи отделов (администраций) и миллионы сотрудников управляли реальностью нашей Земли, координировали движение истории, прогресса, войн и технических открытий.
«РАЙ», или «Руководство администраций», занималось общей стратегией. Его сотрудники доносили указания, поступающие «сверху», от кого-то Главного, до отделов, разработчиков реальных ситуаций. Главного никто не видел, но считалось, что это — Бог. «РАЙ» занимал верхние этажи бесконечного офиса, где руководил пророк Моисей, считавшийся у мужской части персонала либералом, а у женской — просто душкой. Работы было не много, и все мечтали попасть сюда.
«Аналитический департамент» — «АД» — занимался анализом событий в нашем мире. Для этого сотрудникам приходилось в режиме реального времени просматривать всё происходящее на Земле. Они были похожи на кинокритиков, бесконечно смотрящих в тёмном зале документальные ленты. Хотя некоторые, вуайеристы по характеру, были весьма довольны. Отдел был перегружен делами. В силу своей специфики, требующей тёмных помещений, он был расположен в нескольких сотнях подземных этажей. Начальник, Вельзевул, имел отвратительный характер, и по форме, и по сути был чистый дьявол. Поэтому в отделе было трудно работать.
В свободное время жили и развлекались как хотели. Это и являлось зарплатой. Небесный Максим, например, проживал в уединённом замке на скале над морем. Пил вино, читал книги. Здесь можно было выбрать не только изданные сочинения, но и все истории, рассказы или стихи, когда-либо просто придуманные людьми за много тысячелетий. Время от времени к нему в гости заходили красивые барышни из отдела дизайна реальности. Они занимались изысканным сексом и обычно оставались довольны друг другом.
Его приятель Фёдор, работавший в «АДу», любил весёлые компании, простых девчонок и выпивку. Вечера проводил в шумном баре, где всего этого было в избытке. Но «норму» знал и старался строго соблюдать — 330 грамм водки. До критической отметки был нормальный человек, но после Фёдор начинал читать стихи Бродского и Губермана, декламировал часами, громко, с выражением, иногда умудряясь всплакнуть от особенно удачной строчки. Затем от перевозбуждения падал и засыпал. Это происходило в диапазоне от 330 до 470 грамм. Далее была недопустимая красная зона. Максим лишь раз видел, что происходило за её загадочным порогом. Фёдор перешел на стихи малоизвестного революционного пролетарского поэта Демьяна Бедного, требовал сдать зерно для голодающих Поволжья. Продразвёрстка закончилась некрасивой дракой, в которой Фёдору выбили два зуба.
О жизни руководства было известно мало, только слухи и сплетни. Говорили, что над руководством есть ещё много высших существ. О тех, от греха, даже и не сплетничали.
Утверждали, что когда-то сообщение между отделами было свободным, и все проводили большую часть времени, заходя друг к другу в гости, распивая чаи или просто болтали. Это сказалось на качестве работы, и начальство установило запрет на бесцельное шатание. Каждый отдел получил коды, которые менялись ежедневно, и лифты поднимались на требуемый этаж только после введения трёх секретных цифр.
О своих сумасшедших снах Максим никому не рассказывал. Тем более что толку от этих снов не было никакого. Максим реальный и Максим из сна никак не взаимодействовали. Казалось, что он просто смотрит фантастический фильм.

Комментариев нет
17.09.2017

Бабка Нюра целый день торчала на кухне – цапалась с соседками, крутилась у плиты, сплетничала. А после обеда выходила во двор.
Двор был грязным, захламленным старым, ненужным барахлом – колченогими табуретками, поломанными игрушками, сдутыми и рваными футбольными мячами, окурками, огрызками, шелухой от семечек, ржавыми консервными банками и обрывками газет. И никому не приходило в голову его подмести или хотя бы собрать мусор.
Женщины – в основном старые, молодые были на работе – сидели на лавочке, сбитой Восьмого марта, в международный женский день, добродушными по случаю праздника мужиками. Правда, это было давно еще до рождения Милочки. Теперь лавка покосилась и почернела, но на повторный подвиг мужики так и не сподобились, как бабы их ни упрашивали.
На улице женщины отдыхали – приглядывали за детьми, щелкали семечки, поносили мужей и сплетничали. Это и было их основным развлечением в тяжелой, горькой и постылой жизни.
Летом во дворе столбом стояла пыль, но никому и в голову не приходило включить шланг и прибить ее водой.
Конечно же, мужики пили. И пили горько, с размахом. Напивались с зарплаты и аванса – в эти «священные» дни многие жены торопились встретить мужей у проходной – а вдруг не успеет пропить? Многие соседи сидели. Бывали и драки – между супругами, соседями, детьми.
Летом во дворе стояли тазы со стиркой – в бараках нечем было дышать. Во дворе стирали, варили варенье, вынеся из дома керогаз и кастрюли. Тогда, в августе и сентябре, по двору плыл сладкий запах ягод и фруктов.
На веревках полоскалось от ветра белье – мальчишки, конечно, попадали в него мячом, а женщины с криком бросались за ними.
Милочка ни с кем не дружила. Во двор почти не выходила – зачем? Слушать крики детишек и их заполошных мамаш?
Разборы, скандалы между соседями? Противно. Она ненавидела свой двор, своих соседей, свой городок. Ненавидела все – отвратные запахи дешевой еды – вареной капусты, горелого молока. Звуки рыдающей гармони, пьяные выкрики, громкие проклятья, покосившиеся темные бараки, пыльные и чахлые, редкие деревца. Серую от пыли, вытоптанную траву.
Она ненавидела все. Папочка, папочка! – шептала она по ночам. – Пожалуйста, забери меня отсюда! Очень тебя прошу!
Спасало то, что бабка Нюра в комнате почти не бывала – то торчала на кухне, то во дворе. Почти до вечера Милочка, была хозяйкой в их узенькой, темной комнатке – две кровати, старая раскладушка, со скрипом разбирающаяся только перед сном, иначе в комнате было бы не пройти. На раскладушке спала мать.
Мать возвращалась с работы и садились ужинать – вечерять, как говорила деревенская Нюра. При этих словах Милочка морщила нос и закатывала глаза.
Нюра обижалась и жаловалась матери. Измученная мать махала рукой: дайте в себя прийти, господи!
От усталости она начинала плакать но Милочке было ее не жалко. Сама виновата – не смогла удержать отца. Папочку.
На ужин обычно была каша – перловая или пшенная. Или картошка. После зарплаты – с куском колбасы или рыбы. Рыба воняла, от жирной колбасы болел живот. Иногда «подавались» макароны – серые, клейкие. Но – посыпанные сахаром. Их Милочка ела. Отодвинув тарелку с недоеденной кашей, она резко вставала со стула.
– Не нравится, барышня? – Бабка Нюра сверлила ее злобным взглядом. – Ишь, королева!
– Оставь ее, – коротко бросала мать. – Не хочет, да бог с ней! Проголодается – холодное съест.
Но Милочка не ела – на десять копеек покупала себе булочку с маком. Запивала газировкой из автомата. Да пропадите вы пропадом с вашими кашами!
Пенсию свою бабка Нюра копила, не отдавала. Оплачивала только «квартирные»: «Я у вас тут не за просто так – я на законных!» Но мать молчала – тетка и стирала, и гладила, и толкалась в очередях за продуктами. И как никак, а готовила. Называла она Милочку Люськой. Так и орала в окно: «Люська, ты где?» Милочка злилась – имя «Люська» казалось ей простым, каким-то шалавистым – что это за Люська? То ли дело «Милочка»! Настаивала на «Милочке», а вредная бабка смеялась: «Милочка? Да так в деревне коров кличут! Выдумала чего – Милочка!»
А однажды… Стерва эта старая навсегда перечеркнула светлые Милочкины мечты – недобро усмехнувшись и глядя ей в глаза, вдруг выдала:
– Папашу своего ждешь?
Милочка затаила дыхание.
– А ты не жди, девка! Сгинул твой папаша – тю-тю! В тюрьме подох. Собаке – собачья смерть!
– В тюрьме? – глухо спросила Милочка. – В какой тюрьме, баба Нюра?
– В какой, какой? В обныкновенной! Куда людей содят! Нет, не людей – убийц и воров! Вот и папаша твой – убийца!
– Почему? – еще тише спросила Милочка. – Почему он убийца?
– А я почем знаю? – разозлилась Нюра. – Брата своего укокошил! Вот и сел, сволочь такая!
Милочка медленно встала из-за стола и вышла из комнаты.
Бабку Нюру она теперь ненавидела.
Но ненавистная и злобная бабка, не страшное, дикое известие об отце были не самым страшным. Самым страшным было то, что в тот день навсегда рухнули светлые Милочкины мечты. Мечты о том, что отец, папа, папочка, заберет ее из этого ада и пригласит, поведет, в новую, счастливую жизнь.

Комментариев нет