Главная Марафон!
11.10.2017

Пункт пропуска надлежало проходить по одному. Экипаж землян встал в очередь — к вылету готовилось ещё порядка десяти челноков. Ян немного нервничал, хотя внешне это не проявлялось. От осознания одного только факта, что он, землянин, пусть и тайно, но, наконец, увидит другие планеты, увидит звёзды из иллюминатора, исполнив мечту каждого землянина, сердце у него билось учащённо. Погорельский не мог прекратить думать об этом, он даже забыл, что может, применив телепатию, отвлекать оператора пункта пропуска от собственного состояния.
Когда подошла его очередь, Погорельский даже не сразу услышал, что молодая женщина, обслуживающая терминал, просит вставить его карту в разъём устройства.
— Вы меня слышите? — она обратилась к Яну повторно, и тот опомнился.
— Простите, я задумался…
— Вставьте, пожалуйста, карту в разъём.
Погорельский выполнил требование. По ту сторону, в «свободной зоне» их ждали уже прошедшие контроль Джон, Баргас, и Сюзанна. Оставались непроверенными только Погорельский и Клайфтон.
Вдоль прозрачной стены прогуливались «эсбэшники». В обезличенных шлемах, с автоматами в руках, в серой термоброне они выглядели устрашающе. Погорельский обратил внимание, что автоматы всё также открыто носятся в людных местах — солдаты держали их так, что в любой момент могли вскинуть их к плечу и вести прицельный огонь. Любая осечка в операции сейчас — и они окажутся уязвимы: у них нет ни оружия, ни брони… Ян понимал, что вся безопасность момента — на нём, на его способностях, которые не имели материального воплощения: лишь ощущения, чувства, мыслеобразы…
— Теперь приложите ладонь к сканеру.
— Прав… — Ян хотел было спросить: «Правую или левую?», но замолчал. Со стороны это могло показаться глупым или странным, ведь те, кто проходят пропускной контроль, точно знают какую руку прикладывать. Погорельский мысленно отругал себя за то, что не внимательно следил за проходом контроля всей предыдущей очередью. Биометрический сканер тоже не давал ответа на этот вопрос: большая чёрная зеркальная поверхность прямоугольной формы. Яну ничего не оставалось, как применить телепатию, и заставить не обращать внимания окружающих на то, какую руку он приложил, и приложил правую ладонь. Во всяком случае, если бы он приложил не ту руку, и это было бы критично для машины, он бы опять сослался на задумчивость.
— Вы прохо́дите, — оператор улыбнулась Яну, и он сделал то же самое в ответ.
Погорельский мельком взглянул в монитор пропускного пункта. На экране он увидел своё лицо и своё вымышленное имя: Рео́н Га́рнер. Ян поздно понял, что ему повезло — после того как Гарвич выдал ему сумку с вещами и документами она даже не удосужился посмотреть на них. И сейчас его вымышленное имя для него стало открытием. Погорельский лишь чудом не провалился. Ну что ж… Теперь никто не посмеет ему запретить передвигаться по изведанной части галактики. Он, здесь, в «свободной зоне», он готов к неизвестности. Внутри пространства, куда обычным землянам путь был закрыт, космопорт жил своей обычной жизнью. Вот группа пассажиров пассажирского челнока готовилась к посадке, созерцая расписание челноков, а вот экипаж грузового челнока ждал своей очереди вылета, перешучиваясь между собой и громко смеясь.
Челнок уже ждал их на лётном поле. Внутри их встретил, как он сам представился, Лок Ду́брин, и Погорельский без труда определил, что это азурец. Собственно, определить это мог любой землянин: Дубрин обладал серой, с серебристой отливом, кожей. Он открыл входной люк, и, не выходя наружу, пригласил их занимать свои места. Погорельский замешкался и, незаметно для остальных, за рукав оттащил Джона в сторону, под трап.
— Джон, что происходит?
— В смысле?
— Почему у нас в экипаже азурец?
— Это «свои».
Погорельский всматривался в глаза Джона, надеясь как-то выпытать из него нечто тайное.
— Ян, мы должны доверять ему.
— Джон, если начнётся какая-либо заваруха, я лично убью его.
Со стороны трапа послышался шум — подъехал робот убирать лестницу. Время взлёта неумолимо приближалось.
— Нам ещё с лихвой предстоит испытать этого, — ответил Джон и вбежал по трапу вверх.
Ян вошёл вслед за ним.
— Коллеги, я бы советовал занять места согласно штатному расписанию! — огласил кабину Лок. Взлетаем на автопилоте, но расслабляться не стоит.
Ян незаметно для азурца скосил взгляд в его сторону. Кажется — а ведь Ян умел определять это наверняка — ничто в нём не говорило о враждебности, тайной, либо скрытной. Это был мужчина среднего роста, с обычным, непримечательным лицом, если, конечно, не считать странным цвет его кожи.
Погорельский занял место за радиопультом, проверил системы, доложил о готовности. Вслед за его готовностью доложили и остальные, и Джон дал добро на взлёт. Диспетчерская система космического порта, приняв готовность челнока, дала команду «старт» и грузовой корабль «Спектр» начал свой медленный разгон.
Корабль взлетал в штатном режиме, начался отрыв.
По правому борту поднимался ввысь, так же медленно набирая высоту, второй челнок — «Нотрек» позволял стартовать двум кораблям одновременно. Ян наблюдал за ним, он почему-то неожиданно привлёк его внимание. И, как оказалось не зря.
Внезапно два огненных свища пронзили корпус соседнего корабля — один ударил в небо, второй в сторону «Спектра», а затем огненный шар разломил челнок пополам и его обломки, сменив траекторию первоначального полёта, стали падать на землю. Грохот взрыва, несмотря на звукоизоляцию, докатился и до кабины землян.
— Что происходит? — тихо спросил Клайфтон, сняв гарнитуру, — Так должно быть?
Джон не успел ответить. На радиопульте замигала лампочка экстренного вызова. Дежурный диспетчер вызывал «Спектр»:
— Это диспетчер «Нотрек». «Спектр», ответьте!
— Радист «Спектра» на связи, — Ян принял сигнал.
— Доложите обстановку! — мужской голос дежурного диспетчера требовал ответа и явно нервничал.
Джон по праву командира экипажа вклинился в разговор:
— Командир «Спектра» на связи. Взлетаем в штатном режиме.
Диспетчер замолк. Наверняка он не знал, что делать в подобных ситуациях. Взлёт продолжался.
Раскат грохота вновь докатился до кабины. Сначала один раз, а потом, уже стихая, резко перерос во второй.
— У нас взрывы на лётном поле! — диспетчер явно паниковал. Ян и Джон уже слышали грохот в динамиках. Похоже, в «Нотреке» творился ад.
— Наши действия? — спросил в рацию Джон.
Диспетчер взял паузу. Наверняка он хотел показать, что он уверен в себе и держит ситуацию под контролем. Он ответил:
— Пока продолж…
Диспетчер замолк. Вместо него в наушниках воцарился белый шум, а сразу вслед за этим финальный раскат грохота суровым басом докатился до челнока. Было очевидно, что последний взрыв уничтожил терминал.
Ян посмотрел на Джона, тот был невозмутим. Невозмутимость лишь подчёркивала: теракт в «Нотреке» — дело рук Лиловых.
Гарвич произнёс:
— Выходим на орбиту. Где-то на восьмидесяти километрах высоты наш полёт примет орбитальный диспетчерский пункт. Далее — по заданию.
Они приближались к «саркофагу». Челнок всё стремил свой полёт ввысь в полном радиомолчании, что было не характерно для стартующих с Земли кораблей. Лучи светового кокона всё ярче и ярче проступали сквозь атмосферу.
Джон снял с себя рацию, обратился к экипажу:
— Всем быть начеку. Наверняка будет стыковка и проверка личностей. Но всё должно пройти тихо. Всем изображать беспокойство. Если хотите — можете изобразить панику. Ян, прикроешь ментально?
Погорельский кивнул.
Но как прикрыть? Да если б знать, от кого… Он слышал только голос диспетчера, не видел его лица, не мог даже предположить в каком интерьере он находится. Но согласился. Может, если заставит необходимость, ему это удастся…
Через некоторое время он сообщил Гарвичу, что орбитальный диспетчерский пункт вышел с ними на связь и попросил переговоров с командиром судна. Джон надел на себя рацию, ответил.
— «Спектр», у вас всё в порядке? Есть ли у вас повреждения? — вопрос был нестандартен для диспетчера.
Обычно они просто пропускали челноки сквозь «саркофаг» и желали удачного пути. Но ситуация обязывала.
— Да, диспетчер, у нас всё в порядке.
Возникла пауза. Система с протонными торпедами была всё ближе, а диспетчер молчал. Нужно было разрешение на проход, иначе — торпедная атака и провал. Джон покраснел, так же, как горела красная лампочка на приборной панели, говорящая о том, что проход «саркофага» закрыт.
— Отлично, «Спектр»… Проходите систему… Доброго пути.
И — зелёный свет на индикаторе…
Ян взглядом проводил лучи, оставшиеся по бокам от челнока, потом снял с себя рацию и тихо, но так, чтобы все слышали, произнёс:
— Что ж, Джон, ради этого и стоить воевать…
Ян улыбался. Впереди была свобода, за которую ещё стоило побороться.

Комментариев нет
10.10.2017

Привезли новенького. Это был щупленький, светлый, бритоголовый парнишка лет шестнадцати, покрытый прыщами и корявыми, самодельными наколками. Из-за каких-то разногласий звали его то Миша, то Ваня. В паспорте было одно имя, во дворе другое. У нас его все так и звали Миша-Ваня. Впрочем, звать его часто не приходилось, так как в детском доме он был редким гостем, скорее только числился на бумажках. И не только в наших картотеках, но и в постоянной базе розыска полиции.
Парень состоял на всех видах учета, имел условную судимость, какое-то время сидел в детской колонии. Зачем его оттуда выпустили досрочно, было совершенно непонятно, так как даже он сам признавался: «Там нормально кормили, и я там хотя бы учился. Там нельзя не учиться. Учитель за решеткой стоит что-то диктует. У нас между рядами менты ходят, если не пишешь ничего, лупят дубинкой. Так что, приходилось все писать. А в этих школах че? Можно учителя на х.. послать и ничего не будет. Я туда даже и не прихожу».
Здесь стоит оговориться, что попасть в колонию подростку не так-то просто. Нужно это заслужить, успешно обойдя всю систему «покрывательств». В первую очередь, чтобы не запятнать репутацию, мелкие проступки трудных подростков покрывает сам детский дом. Когда «грязные дела» подростка становится невозможно скрывать, а он и не думает исправляться, начинают ставить на всевозможные учеты. Комиссии по учетам, чтобы лишний раз не напускать тень на свою работу, также держат подростка до последнего, давая ему шансы исправиться. Думаю, теперь несложно представить, каким нужно быть человеком и что натворить, чтобы обойдя всех добрых дядь и теть, все же угодить в колонию.
Впервые Мишу-Ваню привезли в мою смену, меня предупредили, чтоб я с него «глаз не спускал». Ходил он постоянно одетый в несколько толстовок, штанов и обязательно на спине рюкзак – «все свое ношу с собой». А еще точнее я назвал его стиль «на низком старте». По приезду он сразу же обследовал все окна и двери, через которые можно убежать, и время от времени на них косился. Но прошло полдня, он с кем-то пообщался, снял рюкзак, переоделся в более легкую домашнюю одежду и подошел ко мне.
– Мне вот пацаны сказали, что вас уважают и от вас лучше не сбегать. Я хочу, чтоб вы просто знали, как только ваша смена кончится, меня здесь не будет, это сто пудов.
На следующий день мне сообщили, что Миша-Ваня, действительно как-то убежал. Во время розыска, который длился около месяца, меня однажды вызвала к себе замдиректора Л.Н. и попросила:
– Володь, там на Мишу-Ваню надо характеристику написать для розыска. Напиши что-нибудь?
– Так, что я могу написать? Он не был моим воспитанником, я с ним и общался-то минут пять-десять всего.
– Эх, действительно. Ладно, будем сами что-нибудь думать, – разочарованно протянула Л.Н., а потом добавила. – Хотя, слушай. Вот ты немного пообщался с ним, может чего заметил за ним положительного?
– Не заметил, – категорично отрезал я. – Парень совершенно испорчен. В школе не учится класса с третьего. Наркотики, алкоголь, воровство, судимость. Состоит в скинхедских группировках, на руках фашистская символика набита. Это полностью асоциальный тип. Зачем вам его положительные качества?
– Да все потому, что нельзя в характеристике только негатив писать, в человеке обязательно бывает что-то положительное. Вот, может, думаю, ты чего нашел? Потому что мы тут совещались и тоже не нашли. Но ведь не может же быть такого!
– Хм, – немного подумав, вспомнил я. – Есть одно положительное качество у него. Он честный и слово свое держит.
– Правда?
– Ну, да. Вот сказал мне, что при мне не убежит, а на следующий день его уже не будет здесь. И выполнил обещание, не обманул.
– Да уж, – ухмыльнулась Л.Н.
С выводами я поспешил. Когда парнишку нашли и привезли к нам, он, несмотря на все заверения и обещания, к вечеру ускользнул у меня буквально из-под носа. За все время работы это был первый побег в мою смену и мой первый поход в полицию с заявлением на розыск воспитанника. Впрочем, он же и последний. Мишу-Ваню найти больше не смогли.

Комментариев нет
09.10.2017

«Наш мир гораздо невероятнее и сложнее , чем нам кажется», — наверное, именно эту идею первой постарается донести до вас талантливый писатель Михаил Харит, если вам посчастливится вступить с ним в дружескую беседу. Человек глубоких и богатых взглядов, в своих работах он рассказывает читателям, как много в нашей жизни и во всём привычном, что окружает человека, неизвестного, недоступного и потрясающего. Реализуя свои идеи, он одновременно затрагивает такие области знаний, как философия, психология, мистицизм, эзотерика, история и даже религия. Не забывая и о постоянном подогреве читательского интереса – а делает он это, между прочим, на совесть!

«В жизни каждого из нас постоянно происходят невероятные события, из которых следует, что окружающая реальность неизмеримо сложнее нашего представления о ней. Мы освещаем мироздание слабенькими фонариками наших органов чувств и думаем, что случайно подсмотренное и есть тот мир, в котором живем. Но, ученые считают, что человек не воспринимает 95 процентов окружающего мира. Например, мы слышим звуковые волны частотой примерно от 8 до 20 000 Гц. Весь огромный мир за пределами этой частоты для нас не известен. Мы воспринимаем свет (электромагнитное излучение) в очень узком диапазоне от 380 до 780 нм. Все, что за этими пределами, для нас сокрыто. Мы не видим электромагнитного поля Земли, силу тяготения, радиоволны, радиацию и т.д. Если рядом с нами будет топтаться невидимый для наших чувств «слон», мы узнаем об этом лишь, когда он на нас наступит. И когда происходит что-то невероятное, не у всех есть смелость и желание поделиться пережитым, поскольку все, что не укладывается в привычное, многие полагают странной случайностью или даже сумасшествием. И лишь писатель может рискнуть и поделиться своим индивидуальным безумием с другими», — делится своими размышлениями об устройстве мироздания автор.

Михаил Харит – далеко не просто писатель! Уроженец Москвы, в течение своей жизни он сумел заслужить статус и российского учёного, и архитектора, и профессора, и даже стал доктором технических наук, также получив почётное звание лауреата нескольких государственных премий, в том числе за создание новых технологий строительства. Именно архитектура долгие годы играла ведущую роль в его жизни: работая как над собственными проектами, так и занимаясь углубленным изучением архитектурных стилей самых разных стран мира и методов их математического анализа, Михаил успел опубликовать несколько крупных работ в этой области. Три его тома Авторской Энциклопедии Архитектуры — «Новый век российской усадьбы», «Красивый дом. Архитектурные идеи разных стран» и «Знаменитые дома, замки, усадьбы» — увидевшие свет в 2001, 2005 и 2008 годах соответственно, сами по себе характеризуют своего автора как опытного профессионала и знатока своего дела. Недаром в 2003 году «The New York Times» назвала Михаила Харита одним из самых успешных архитекторов-строителей России!
Однако жизненный путь привёл Михаила и к несколько другой стезе – художественному творчеству на стыке весьма нестандартных жанров. Сам же автор свой выбор не считает таким уж неожиданным:

«В мире написано столько хороших книг, что их перечисление не уложится ни в какой список. Фолкнер, Стейнбек, Воннегут, Мережковский, Диккенс… Все они так или иначе повлияли на моё творчество. Почему же я выбрал именно этот путь? Выбор, собственно, был невелик. Сейчас публика читает детективы или фантастику. Я просто бросил монетку, выпала решка. В итоге получилась фантастика в жанре магического реализма».

Путь Михаила к магическому реализму начался не сразу. Изучая культуры других народов и историю их религий, вскоре он стал участником нескольких масштабных научных экспедиций. Побывав в Антарктиде, на Египетских пирамидах и у Мёртвого моря, он также посетил десятки археологических раскопок на территории Израиля и ряда европейских стран, после чего опубликовал целый цикл статей, так или иначе затронувших области теологии, философии и мистицизма. Его монография «Тайны святых писаний. Комментарии к Библии и Торе», опубликованная в 2006 году, стала ещё одним крупным достижением, показавшим, как важно для автора, взявшегося за дело, во что бы то ни стало доводить его до конца.

«Своё вдохновение я черпаю из трех источников: тело добывает его в приключениях; душа в наслаждении красотой; а у духа — свой вдохновитель. В дальней-дальней, секретной комнате моего подсознания хранится четыре тысячи восемьсот сорок шесть новых идей. Иногда глубокой ночью я пробираюсь туда, чтобы добавить еще парочку. Я наслаждаюсь придуманными теориями, перебираю и разглядываю их, словно богач золото», — рассказывает Михаил Харит.

Ни для кого не секрет, что написать книгу – дело непростое. А написать хорошую и, что немаловажно, качественную и продуманную – долгий, сложный и кропотливый процесс, требующий от писателя полной самоотдачи. Иначе ничего не получится, и Михаил об этом прекрасно знает, как в плане художественных аспектов писательства, так и с научной стороны процесса. Будучи не только писателем, но и журналистом, Михаил Харит долгое время занимался выпуском периодического журнала «Модерн». Его статьи в таких областях науки, как архитектура, нейропсихология, теология и даже экология, помогли писателю набраться колоссального опыта и изучить самые различные вариации построения своих произведений.

«В процессе работы над произведением, — раскрывает свои секреты автор, — у писателя формируются свои определённые этапы. У меня их три. Первый этап — глубокая лень. Второй этап — творческая лихорадка. Третий этап — изумление от того, что получилось. Хочется, конечно, сказать, что своим творчеством я открываю читателю иное понимание реальности, но напишу честно: мне просто нравится писать буквы, складывать их в слова, а слова во фразы. Помните, что написал апостол Иоанн две тысячи лет назад? «В начале было Слово». Только он не уточнил какое. Вот я и ищу…»

В 2015 году Михаил Харит опубликовал свой первый художественный роман «Рыбари и виноградари», вобравший в себя специфику сразу нескольких литературных жанров. Взяв за основу результаты своих научных изысканий, автор создал насыщенный приключениями сюжет, запоминающиеся образы которого идеально совместились с философской, религиозной и эзотерической составляющими. Игра на контрастах и желание показать больше, чем кажется на первый взгляд, — первая книга Михаила была обязана стать бестселлером!
Отдельной строкой нельзя не упомянуть ярких героев его истории. Жизни каждого из них автор отводит весомую часть своего романа: и даже если читателю покажется, что на фоне подстерегающего всех конца света их биографии выглядят несколько фантастическими, знайте – это совсем не так!

«В романе «Рыбари и виноградари» описаны реальные события. Все из героев настолько близки и хорошо знакомы мне, что я иной раз путаюсь, пытаясь определись, где же здесь я сам. Однажды я планирую выпустить продолжение «Рыбарей и виноградарей» – а ещё книгу сказок, которые рассказывал Максиму (одному из главных героев романа) его дед, академик и генерал особого отдела Госбезопасности», — делится писатель своими планами на будущее.

Конечно, любое творчество, каким бы одиночкой ни был его творящий, нуждается в поддержке. У каждого писателя она своя: кому-то больше всего на свете необходима вера его второй половинки, другим – скептический и свежий взгляд друзей, третьим – мнение читателей из социальных сетей. Михаил Харит же в своём выборе надёжного и непредвзятого критика оказался особенно оригинален:

«Первым слушает новую главу мой пес, огромная умная немецкая овчарка. Если он зевает, я понимаю, что надо переписывать. Новый вариант читаю родственникам, если они зевают — обижаюсь и возвращаюсь к собаке, где всегда нахожу поддержку», — максимально искренне признаётся автор.

Автор статьи: Егор Козлов

Комментариев нет
08.10.2017

Подползает отставший немного Рябиков:
— По цепи передают: «Командиру второго взвода принять роту».
— Что? Убило ротного?
— Не знаю. По цепи приказ помкомбата.
Роту? Это встряхивает Коншина. Роту? Ему — роту? Вдруг сразу прилив сил. Откинуты мысли о себе. Ему — роту! Он отвечает за роту. Что же делать? Уткнуть людей в снег и ждать приказа на отход? Ведь видит же помкомбата — захлебнулось все, захлебнулось… Нельзя больше вперед! Если ещепродвинемся, на обратном пути немец перебьет всех! Надо остановить роту! Но приказа¬то нет! Что приказ, видно же, — провалилось все. Идти дальше — лишние потери!
Он чуть приподнимается, вскидывает руку, резко опускает ее и кричит: «Лежать! Всем лежать!»
Но слева, где за танком двигается вторая рота, еще кричат что¬то, еще видится какое¬то движение. От танка люди оторвались, и тот начинает разворачиваться. Рядом кусты разрывов. Но Коншин лежит. Лежит и взвод. На глаза попадается боец с минометом.
— Почему не ведешь огня? — набрасывается Коншин.
— Так мин нема.
— Какого же хрена ты тащишься с ним. Ползи назад! Кому ты нужен с этим самоваром!
— Так приказано же было.
— Катись отсюда!
И тот смешно, задом, начинает пятиться обратно. Коншин разряжает себя матом. Наползает тяжелая злость на все — на себя, начальство, на все, что творится вокруг. Рябиков, лежа, завертывает цигарку и протягивает ее Коншину:
— Покурите, командир.
Коншин с остервенением тянет в себя вонючий дым махорки, закашливается и если не успокаивается, то чуть остывает: «А ну все к чертовой матери, не пойду дальше, хоть режь, не пойду». Какое¬то безразличие ко всему охватывает его, и опять усталость наливает тело.
— Вы командир первой? — вдруг слышит он вопрос.
К нему подполз связист с телефоном.
— Даю связь с помкомбатом, — начинает он крутить ручку. — Скорее, пока провод не перебило.
— Коншин, — слышится в трубке голос помкомбата. — Приняли роту?
— Да.
— Почему не двигаетесь дальше?
— Сильный огонь.
— Продолжать движение!
Коншин не успел ответить «есть», как связь оборвалась.
— Ах ты черт! Вася, давай обратно, где¬то перебило! — кричит связист подползающему бойцу, своему напарнику.
Тот молча пополз обратно.
«Продолжать движение… — бормочет про себя Коншин. — Но разве не ясно, что потери большие, что дай Бог еще метров сто продвинуться, а дальше идти уже не с кем будет…»
Но он отсекает мысли о бесплодности дальнейшего продвижения, потому как приказ есть приказ, начальству, может, виднее… Вдруг на Усово пошел второй батальон? И привычка подчиняться приказу взяла свое, — вперед, так вперед…
Он привстает на колено, взмахивает рукой, кричит:
— Рота, продолжать движение! Вперед! Вперед!
Увидев, что несколько человек поднялись, он тоже бросается вперед, держа направление к танку… Изредка оглядываясь, видит, что третий взвод, лишенный командира, не принял его команды, лежит, не двигаясь, так же как и вторая рота… Танк, ее поддерживающий, развернулся и уходит в тыл, не выдержав огня, преследуемый жесткими короткими хлопками противотанковых пушек.
Немцы, сбавившие немного стрельбу, пока рота лежала, уткнувшись, сейчас, увидев, что люди двинулись, опять усилили огонь и прижали их к земле. Обернувшись, Коншин видит, что метров на двадцать опередил он взвод, но тот растянут и близко около него всего несколько человек. Сколько же осталось людей?
Этого он не знает. Надо, конечно, двигаться позади взвода, чтоб все было на виду, как и требовал комбат на последнем привале, но… учили¬то их по¬другому — вперед, за мной…
Лежат они с Рябиковым как раз напротив танка, который скрывает их от немцев и тем самым и от обстрела, а мины фриц кидает дальше — по взводу, и они, с воем перелетая, рвутся где¬то сзади, и кого¬то там либо ранит, либо убивает.
Теперь понимает Коншин, почему во встречных санитарных поездах все больше было раненых в руки и ноги, — с такими ранениями самим с поля боя выбраться можно, а кого потяжелее… Как сюда санитары доберутся, если его ранят тяжело?
Может, к ночи только. А до ночи доживешь или нет? Должно бы страшно сделаться при такой мысли, но страху и так доверху — больше не умещается в его душе, и проходит эта мысль как¬то мимо, не задев глубоко.
Лежат они в воронке, правда, небольшой, но все же скрывающей их… Тут бы и дождаться команды на отход, никуда не трогаться, благо связист с телефоном отстал, и не услышать ему сейчас помкомбатов голос — «продолжать наступление».

Комментариев нет
07.10.2017

Она очнулась в больнице. Больше всего на свете Катя хотела бы ничего не помнить, но, к сожалению, помнила в деталях. Белое платье с кружевными рукавами, как у царевны-лебедь, черный мерседес без тонировки и взрыв.
Бинты были только на голове. Тело совсем не болело, и Катя тут же соскочила с кровати. Надо немедленно узнать, что с ребенком и с Андреем.
-Лучше лежи, — посоветовала ей девушка с соседней койки с огромным животом. — После такого ребенка надо пожалеть.
-Он в порядке? Я беременна?
Соседка уверенно кивнула, и продолжила жевать грушу.
— Ты точно знаешь?
-Конечно. Ты на сохранении в гинекологии. Психуй поменьше и выносишь.
— Слава Богу… Я бы не пережила, если… И муж… Он так его хочет…
Девчонка отвела глаза.
-Ты знаешь, что с Андреем?
-Дык весь город знает. Но ты это, не нервничай, раз так родить хочешь. Давай я врача позову.
И соседка унеслась в коридор с завидным для женщины на сносях проворством, избегая смотреть Кате в глаза.
Через пару минут в палату вошел молодой ординатор.
-Доктор, скажите мне всю правду, не жалейте меня. Что с Андреем?
-Это не в моей компетенции. С вашим ребенком все хорошо. С вами тоже. Если не считать ожога на правой щеке. Но это не смертельно.
-А мой муж?
-Про мужа узнавайте у родственников, сегодня они смогут вас наве-стить.
-Но я же чувствую, что вы знаете! Ну не молчите! Он ранен? Насколько серьезно? Он в этой больнице? Я должна его видеть!
-Вы должны думать о ребенке!
-Но я все равно не смогу успокоиться, пока не узнаю…
Ординатор был молод и дежурил третьи сутки подряд. И все за мизерную зарплату. Кроме того, он начал подозревать, что любимая девушка вот-вот от него уйдет. Словом, он не имел ни малейшего желания нянчится с этой зажравшейся королевой красоты. Сохранить в такой ситуации ребенка – уже большая удача. И как эта дура не понимает?!
-Хорошо, раз вы настаиваете, я скажу как есть. Вашего несостоявшегося мужа, криминального авторитета Черепа, разорвало на куски взрывом бомбы, заложенной в его машине. Куски, к слову, по всему двору собирали. А могло разорвать вместе с вами и с ребенком. Так что радуйтесь, что остались живы. Надо меньше с бандитами связываться и на бабки вестись.
Высказавшись, парень вышел из палаты и захлопнул за собой дверь. Он отправился звонить своей девушке и умолять ее остаться.
А Катя уткнулась головой в подушку и зарыдала.
Потом приходил следователь. Он задавал ей какие-то странные ненужные вопросы. К чему что-то выяснять, если ничего уже не вернешь? Он долго что-то писал в своем блокноте, сказал, что вынужден навестить ее снова – после выписки.
Кате было решительно все равно, кто преступник, поймают его или нет. И как именно накажут. Жажды возмездия, по крайней мере, такой как в кино, почему-то не было совсем. Андрея невозможно оживить. Его нельзя даже собрать воедино. Все, что осталось от любимого мужа, похоронят в закрытом гробу. Он погиб в день их свадьбы, так и не успев побывать в загсе, но для Кати он останется мужем. Единственным и очень любимым. Отцом ребенка, которого она носит под сердцем.
Вечером пришли мама и сестры. Они сидели рядом, гладили ее по голове, утешали, как могли. Родные принесли домашнюю еду и чистую одежду.
Утром Катю выписали. Тело, по словам врачей, практически не по-страдало, а вот лицо была изуродовано навсегда.
Похороны организовали соратники Черепа. Они прошли по всем законам жанра: роскошный гроб красного дерева с золотыми ручками, разумеется, закрытый. Гоша Кротов на правах лучшего друга предлагал вместо гроба купить Черепову новый «мерседес» и похоронить в нем, но Катя наотрез отказалась.
Пришли все теневые бизнесмены города со скорбными лицами и в безупречных костюмах. Было море цветов, монумент на кладбище в полный рост и газовая горелка рядом.
Все говорили речи, и пили за упокой души Черепова. За Катиной спиной перешептывались. На ее забинтованную голову показывали пальцами, но открыто выразить соболезнования подходили немногие. Ее не мучили физические боли, но внутри была такая пустота, что казалось, будто и она умерла вместе с Андреем, а здесь, на кладбище ее дух, который решил одним глазком взглянуть на собственные похороны.

Комментариев нет
06.10.2017

Белая створка распашной двери столовой была приоткрыта. За пианино, лицом к нам, действительно сидел Герасимов и, нахмурив брови, сосредоточенно и вдохновенно играл какую-то классику.
На лице Петрова отобразилась такая палитра эмоций, что я поняла: не меня одну увиденное привело в замешательство. Кажется, такие вещи называются «когнитивным диссонансом». Лицезреть музицирующего Герасимова было все равно что обнаружить за пианино мраморную деву или узнать, что камни обладают нервной системой. Если бы мы нашли призрака, я удивилась бы гораздо меньше. Даже Якушин немного оторопел, хотя и сам выдвигал подобные версии. Но одно дело — предполагать, что жизнь на Марсе существует, а другое — увидеть ее собственными глазами.
Петров спешно врубил камеру и, пристроившись к щели, стал снимать непостижимое действо.
Вдруг музыка оборвалась. Хлестко, подобно пистолетному выстрелу, хлопнула крышка пианино. Это Герасимов заметил Петрова.
— Че приперлись? — не вставая с места, крикнул он.
Петров медленно приоткрыл дверь, осторожно просочился в комнату и немного заискивающе сказал:
— Клево играешь. А что-нибудь нормальное, современное можешь?
— Отвали, — сухо ответил Герасимов, машинально покусывая большой палец.
По этому детскому, неуверенному жесту я поняла, что он смутился.
— Ты из-за соли расстроился? — Якушин взял стоявший поодаль стул, подставил его к обеденному столу и сел.
— Делать мне нечего на всякую тупость обижаться.
— Ты правда очень красиво играл, — подтвердила я. — Учился в музыкалке?
— Угу, — буркнул он.
— С первого класса тебя знаю, и такой сюрприз.
— Я что, виноват? — почему-то начал оправдываться он. — Думаешь, я сам? Ненавижу сольфеджио.
— Сыграй еще что-нибудь, — попросил Якушин.
— Я только по программе умею. Да и то почти не помню. Как диплом выдали, больше и не подходил к инструменту.
— А нам все равно, — я облокотилась о пианино. — Хотя бы то, что уже играл.
— Ладно, — сдался он.
Петров пристроился рядом со мной, наблюдая, как Герасимов откидывает крышку и его крупные широкие руки начинают легко и ласково бегать по клавишам. Пока он играл, я не переставала удивляться, что совершенно ничего о нем не знаю.
А потом пришла Настя и все испортила. Она тихонько прокралась в столовую и встала возле стеночки у двери, но уже через минуту я заметила, как непроизвольная жалостливая гримаса исказила ее симпатичное личико. Губы поползли вниз, нос покраснел, и вскоре Семина принялась так громко всхлипывать, что на музыку и Герасимова уже никто не обращал внимания.
— Что опять случилось? — спросил Петров.
— Я не могу сказать, — она горестно всхлипнула.
Такой бессмысленный, абсолютно Настин поступок. Она хотела, чтобы мы начали ее расспрашивать, выпытывать, но один Петров засуетился. И по тому, как он утешительно погладил ее по плечу, как сказал «ну перестань, не расстраивайся», было видно, что он воспитывался среди женщин и подобные сцены его в тупик не ставят.
— Я правда не могу говорить, — промямлила Настя. — Сейчас, здесь, при Саше.
Такой очевидный укор Якушину означал, что она опять собирается поднять тему Кристины.
— Дом большой, — равнодушно сказал тот. — Можешь идти куда хочется.
— Извините, что помешала, — ее голос дрогнул, предвещая рыдания.
— Погоди, — остановил ее Петров. — Не смотри на него. Ты нам расскажи.
И он так неожиданно и ласково с ней заговорил, что Семина принялась еще сильнее всхлипывать, причитая, что все вокруг устроено для таких людей, как Марков, которые знают, чего им нужно, или таких, как Якушин, живущих здесь и сейчас, или таких, как Петров, которые хотят видеть только хорошее. И что все мотиваторы о том, что главное чего-то очень сильно хотеть, — бредовый фейк. Это не работает. Ведь сколько ни хоти, все равно нельзя попасть в мир, где нет несправедливости и насилия, переместиться во времени или заиметь нормального отца. И что от того, что мы живем в скучном, однообразном, приземленном мире, все вокруг теряет смысл.
Первым не выдержал Герасимов и прямо заявил, что от такого унылого шлака ему хочется повеситься. И еще цинично добавил, что теперь нет никаких сомнений в том, кто внушил Ворожцовой дурные мысли.
Зря он это, конечно, сказал, потому что Настя заскулила еще жалобнее.
Якушин осуждающе взглянул на Герасимова, взял Настю за руку, подвел к своему стулу и принудительно усадил. Сам встал напротив, скрестив руки на груди:
— Ты, Настя, просто не понимаешь, что такое плохо. От этого и придумываешь ненужные страдания. Видишь этот шрам? — он ткнул пальцем себе в бровь. Настя подняла заплаканное лицо. Убедившись, что она слушает, продолжил:
— Было у меня два друга — Толик и Ромка Ильины, близнецы. Петров их знает. Такие веселые, заводные ребята. Мы с ними с первого класса. После школы часто ко мне ходили, потому что у нас дома всегда есть что пожрать. Толик сильно по химии провисал, так я ему все домашки решал и на контрольных частенько его вариант делал. А когда они заболели скарлатиной, я Ромке свой ноут отдал на две недели, потому что его комп сломался, а Толик своим делиться не хотел. У них вообще всегда конкуренция, по любому поводу: если один что-то сделал, другой должен сделать еще круче. Причем они дико спорили, не разнять, и до драки доходило. Толик посильнее, Ромка — злее. Все время спрашивали, кто из них лучше: то лимоны жрали, то с гаражей прыгали, то трудовика доводили. Как-то раз жвачку из магазина стырили, доказывая друг другу, кто круче.
Я прекрасно знала этих Ильиных. У нас в классе их назвали «Чикаго булс» — за рост и наглость, с которой они распихивали всех в школьном коридоре.
— И вот в десятом классе они познакомились на курсах с одной девчонкой, и у обоих случилось помутнение. Все уши мне про нее прожужжали. Только ходили и рассказывали, кому из них она больше внимания уделяет. В итоге решили, что нужно выдвинуться куда-то вместе: в кино или просто погулять, чтобы я оценил, на кого из них она больше смотрит, а то они друг с другом совсем в контрах из-за этого были. Мы пошли гулять в парк. А девчонка эта — Даша — в самом деле оказалась очень хорошенькой, но почему-то не смотрела особо ни на Ромку, ни на Толика, а как подхватила меня под руку с самого начала, так и ходила весь вечер. Я, конечно, видел, что Ильины злятся, несколько раз пытался от нее отвязаться, но она продолжала глазки строить и в итоге оставила мне свой телефон. В общем, как только мы проводили ее домой, они на меня сразу возле подъезда набросились. Реально, точно крышу сорвало. И не просто двинули со злости, а серьезно, с удовольствием били. Пока прохожие не вмешались. Лучшие друзья детства били меня из-за бабы. Вот, Настя, говоришь — хреново тебе. А я поэтому из школы и ушел, что не мог их видеть.
— А она чего, Даша эта? — слезы на глазах Семиной вмиг высохли.
— Я больше с ней не встречался.
— Ладно, — сказал Герасимов. — Никто не герой. Это миф. Парни твои — козлы, но друзья — тоже миф, так что не вижу причин для особой запары.
— Друзья — миф, — согласился Петров.
— Друзья — миф, — подтвердила я.
— Спасибо, — сказал Якушин.
На этом разговор был окончен. Мы еще поболтали немного и разбрелись по постелям.

Комментариев нет
06.10.2017

Поняв, что от Макса она ровным счетом ничего не добьётся, Алиса Константиновна встала с кресла, оставив пиджак, и продефилировала по кабинету в направлении стола с ящиком. Попутно немного поглядывая на своё отражение в зеркальных дверцах шкафов. Её движения были резковатыми, но при этом грациозными, фигура если не идеальна, то очень близка к таковой. Спину она держала прямо, подбородок — немного задранным. Черты лица были такими же точёными, как движения: большие синие блестящие глаза, остренький и немного курносый нос, аккуратный подбородочек, высокий лоб, скрывающийся под волной белокурых волос.
Она знала, что вещи могут быть куда более многословны, чем их хозяева. А предметы искусства всегда интересовали её несколько больше, чем люди.
– Макс Крестовский. По поводу вещей. Мне вас Владислав Игнатьевич порекомендовал, — прорвался наружу голос Макса.
– Овидий «О природе вещей». Крестовский «По поводу вещей», — безучастно сказала Алиса Константиновна. — Да, припоминаю. Но я вообще-то не ждала вас так рано.
Макс выдохнул и приготовился начать свою речь. Алиса опять прервала его порыв:
– Вам дед оставил в наследство дом. Здесь, где-то под Питером. Скорее всего, вы решили его продать, потому как, судя по вашему легкому акценту и фэшн-луку, проживаете явно не в России. Дом наверняка требовал ремонта — начали работы, в ходе которых… — Тут она подняла крышку ящика и запнулась, потом продолжила: — В ходе которых были обнаружены разные вещи.
Макс тем временем пребывал в состоянии умственного паралича. Вначале сказать что-либо было невозможно — Алиса заполняла всё временное пространство словами, а теперь говорить что-либо было незачем, потому что про него здесь всё знают. Но тут, однако, он почувствовал, что просто обязан как деловой человек, как личность и, в конце концов, как мужчина взять инициативу в свои руки. Или хотя бы попытаться.
– Нашёл. И честно говоря, всё выбросить хотел. Владислав Игнатьевич сказал, что старинного много, и может, что-то из этого имеет смысл выставить на аукцион.
– Логично, — продолжала Алиса Константиновна, — а в ящике, скорее всего, какая-то часть вашего антиквариата мне для примера.
– Да, — протянул Макс и подошел к столу.
Алиса, подняв одну бровь, наблюдала за процессом, попутно вспоминая, где же она могла видеть этого человека раньше.
Но главное, что ее занимало: это старательная попытка скрыть любопытство, терзавшее её с самого начала — ей было безумно интересно, что в самом деле хранит в себе ящик. То, что там что-то ценное она уже чувствовала.

Комментариев нет
05.10.2017

Зал был полон, но никто не задавал вопросов. Было очевидно — принудительного разоружения Земля не потерпит.
Поэтому сражений было не избежать. Однако страх пред силой врага мог сыграть злую шутку — защитники планеты могли остаться с оружием в руках и обезоруженными одновременно.
— Ну, а если вопросов нет, то я могу брифинг считать оконченным. Всем на посты.
Чернокожий и грузный адмирал Макмаунтен вытер со лба выступивший пот. Толстыми, как сардельки, пальцами, он смахнул его. Адмирал не стал произносить бравурных речей. Сам он больше склонялся к мирному разоружению и вступлению в Азу́р.
Однако гордыня власть имущих сильнее желаний обычных людей. По его мнению скорее не независимость Земли была важнее им, а собственное положение. В Азуре — в том межпланетном государстве, объявившем войну Земле — власть не принадлежала горстке людей, наоборот, Азуром управлял Совет — парламент, составленный из представителей населения всех планет.
Не единого намёка на единоначалие где бы то ни было. Даже секретарь Совета менялся (по земному времени) чуть реже, чем каждый месяц — дабы не иметь всю полноту власти в одном лице. Сложно было понять, насколько было велико чувство ответственности у населения Азура. Именно там, в Совете, общим голосованием было решено принять Землю в Азур при условии перехода к такой форме правления и уничтожении оружия.
Однако Земное правительство отказалось — и в ультимативной форме землянам было предложено сдать оружие. Никто не мог предположить, что вполне мирный Азур выставит боевой флот. Его боевая техника оказалась на порядок мощнее земной, и это грозило землянам поражением.
Характерной чертой Азура так же являлось полное отсутствие среди разумных представителей планет хотя бы одной расы, кардинально непохожей на людей. Всё население, на сто процентов, составляли особи, похожие на землян. Они могли быть «обычными» — как земляне, или серокожие с серебряным блеском, сиреневые, отдающие рыжиной в лучах солнца, высокие, низкие, но в сущности — внешне такие же homo sapiens, как и земляне: две руки с ладонями, две ноги со ступнями, голова со ртом и глазами. Средний рост особей колебался в пределах среднего роста Землян. Хотя азурцы и не являлись людьми в полном биологическим соответствии, земляне называли их так же, как и себя: людьми. Поистине, Азур смог осуществить невыполнимую задачу, некогда поставленную футуристами: общество дружбы народов, без единого признака ксенофобии. Но, как военнослужащий, Макмаунтен не мог не подчиниться. Приказ есть приказ — и его нужно выполнять.
Макс Погорельский, командир-наводчик стрелковой башни «Гонца», как и Макмаунтен, принадлежал к когорте тех людей, кто считал войну гибельной — настолько, что угроза жизни, угроза самого существования стояла перед всей планетой Земля. Это следовало непосредственно из ультиматума, выставленного Азуром:
«При продолжительном сопротивлении мы берём на себя право уничтожить планету как рассадник неизлечимой агрессии — угрозы выживаемости всех разумных рас».
Конечно, войны не хотелось — кто же её хочет! — но раз долг зовёт, и зовёт неистово, то сражаться придётся. После получения инструкции от командира экипажа, он вернулся на свой боевой пост и издал короткий приказ:
— Всем спать два часа. Через два с половиной часа выходим на боевой рейд, поэтому пока приказываю отдохнуть.
Погорельский откинул спинку боевого кресла и закрыл глаза. В голове всплыли сцены из мирной земной жизни. На Земле, в северном полушарии, где он жил до войны, сейчас была осень — перед глазами встали картины осеннего парка, он вспомнил запах преющих листьев.
— Мы будем драться, командир? — обратился к нему стрелок второго башенного орудия.
Голос рядового выдернул Погорельского из сладостных воспоминаний о былой жизни. Он уже почти засыпал, а неугомонный голос солдата продолжал выдергивать его из грёз:
— Неужели всё так серьёзно? Я думал, в Азуре не решат с нами воевать.
«В Азуре…», «не решат…» — Погорельский подумал, что рядовой, наверное, оговорился. Но нет, взгляд командира уловил у солдата то выражение лица, которое говорило о прочной уверенности в победе земного оружия.
В его голосе прослеживалась какая-то напускная смелость, дескать «Пусть только попробуют тронуть нас — мы им покажем!» Однако на самом деле всё было гораздо серьёзнее, чем просто локальное выяснение отношений. Офицерам, в том числе и Погорельскому, показывали фильмы, присланные Азуром вместе с ультиматумом. Казалось, что противнику хватит всего нескольких десятков кораблей, чтобы победить весь земной флот. Но пропаганда делала своё дело — и вот уже стрелок, являвшийся лишь кусочком шашлыка на мангале смертной войны, свято верил в то, что сможет повернуть шампур против шашлычника.
А может, под фразой «не решат» он лишь имел в виду посыл к безмерному гуманизму Азура?
— Спи, Джо́нах, или подремли хотя бы чуток. Я не знаю, будет дело, или нет, но два часа на сон у нас точно есть. Вон — бери пример с Жана, он уже спит.
Первый стрелок, откинув спинку своего кресла, закрыл глаза и, не обращая внимания ни на командира, ни на второго стрелка, сладко дремал.
— И мне не мешай, пожалуйста. Знаешь такую поговорку: солдат спит, служба идёт, — сказав это, он бухнулся в кресло и погрузился в мир творимых мозгом иллюзий.
Ему снился сон, который он видел каждую ночь, и видел наяву, когда оставался один. Он сидел с женой на скамейке в осеннем парке, а деревья, тихо обнажаясь, бросали листву на землю. Закатное солнце, уже скрылось за домами, но продолжало высвечивать в воздухе лёгкий розовый осенний муар быстро наступающего вечера. А завтра, с утра начинался срок его очередной командировки. Он отчетливо помнил рыжину её волос, её лицо, её фигуру, но из фраз, сказанных в тот день, он помнил лишь две:
— Если у меня будет сын, назови его Ян.
— Господи, Макс, ты говоришь так, как будто улетаешь навсегда!
Этот сон не давал ему покоя. Неделя боевых рейдов, и всю неделю ему снился сон, и он не хотел от него избавляться. Ему почему-то именно теперь, в этот рейд, хотелось видеть лицо жены, помнить запах её волос, ощущать прикосновение её рук, пусть даже и во сне. Он помнил ещё, что ему нисколько не хотелось улетать. Ему хотелось остаться ещё немного на Земле, побыть с любимым человеком…
— Командир, подъём! Боевая тревога! — Джонах вырвал Погорельского из иллюзорного мира сновидений.
Погорельский открыл глаза. За прозрачными стенками боевой башни виднелись звёзды — значит «Гонец» вышел из нуль-пространства.
— Все боевые системы проверены. Неполадок нет, — женский голос боевой автоматики сообщил об исправности орудий.
Погорельский скомандовал:
— Занять боевые посты.
Погорельский натянул на себя шлем прицела. Камера у самого дула пушки транслировала изображение прямо на экран шлема.
— Мы уже у системы? — спросил Погорельский.
— Нет, — ответил первый стрелок.
— Тогда почему мы вышли из нуль-пространства?
— Нас выхватили…
Погорельский переспросил:
— Что сделали?
— Выхватили… По общей связи объявили: «Мы выхвачены из нуль-пространства»…
Погорельский переключился на связь с капитаном судна. Было занято. Видимо кто-то ещё интересовался неожиданным выходом из нуль-пространства, или принимал личные указания от капитана. Тем временем крейсер совершал манёвр. В наушниках зашуршало — капитан переключился на общую волну:
— Внимание всем боевым постам. Крейсер выхвачен гипер-перехватчиком. Совершаем боевой разворот. Полная боевая готовность.
— Гиперперехватчик? Что за?.. Как такое возможно вообще? — удивился второй солдат. Для землян это было за гранью человеческого восприятия, — Что происходит?
В прицел Погорельский увидел боевой корабль Азура. Он тоже совершал манёвр, разворачиваясь к «Гонцу» своим орудиями. Ожидалась дуэль.
— Враг в ультимативной форме требует сдачи нашего корабля с угрозой расстрела судна, — капитан вновь переключился на общую связь, — Данное требование не соответствует никаким инструкциям. Мы выхвачены отдельно от остальной группы кораблей. Взять цели согласно боевому расписанию… — Капитан выдержал паузу, — Огонь!
Первый выстрел совершил стрелок «Гонца». Игла лазерного луча воткнулась в топливный бак вражеского судна, из которого под давлением стала вырываться жидкость. Корабль стал разворачиваться к «Гонцу» своей самой незащищенной частью — соплами маршевых двигателей — и тогда водородная торпеда поразила недруга насмерть.
— Вида́ли, как мы его, а, командир!!! — солдат кричал так, будто сам был автором этого прекрасного двойного удара, — Умы… — радиопомехи заглушили радостные возгласы солдата, и Погорельский понял, что из нуль-пространства выходит что-то крупнее маленького рейдового корабля.
Крейсер вновь разворачивался. Через прицел командир второй орудийной башни Макс Погорельский увидел огромный корабль, и в его голове сразу нашлось название этому доселе невиданному классу: «линкор».
Изображение в прицеле померкло, и он сбросил шлем. Света в башне не было — это означало, что капитан крейсера использует все мощности электростанции «Гонца» для вызова помощи по всем радиочастотам гиперсвязи.
Трудно сказать, насколько это было эффективно… «Гонец» был выхвачен отдельно от остального конвоя, и скорее всего, эта же участь постигла каждый корабль: одиночное выхватывание из нуль-пространства и неравный бой… А то вражеское судно, который был уничтожен «Гонцом», наверняка был лишь приманкой, болванкой, состоящей из корпуса и топливных баков, ведь в ином случае, его орудия сделали хотя бы один выстрел…
Это был самый уязвимый момент для корабля — он в этот момент демаскировал себя как нельзя удачно для врага, вмиг потушив все огни в боевых башнях и иллюминаторах, но, в тоже время став оазисом радиочастот. И вражеский линкор воспользовался этим. Он нанёс точно такой же, по сути, подлый удар — выстрелил по топливным бакам. «Гонец», под действием законов невесомости, стал вращаться. Когда появился свет, вражеское судно уплыло из прицелов Погорельского, а вместо этого появились с десятка два таких же маленьких кораблей, похожих на тот, что только что был уничтожен «Гонцом», теперь уже настоящих, а не приманок для расстрела боезапасов. Радиочастоты прослушивались, это, несомненно, а значит, эти корабли вышли из нуль-пространства на подмогу своему линкору. Недолго думая, Погорельский открыл огонь по ним.
Крейсер содрогнулся. В тот же момент он услышал истошный вопль своего капитана: «Попадание в оружейный отсек!!!» Через мгновение взрывная волна сорвала с петель люк в башенный отсек, и пламя поглотило всех в ней находящихся…

Комментариев нет
04.10.2017

После долгих переездов из больницы в больницу Сало вернулся в детский дом, как раз в то время, когда я работал на их первой «семейке». Ему пересадили много участков кожи, выглядеть он стал прилично (если не снимал майку) и даже снова немного пополнел. Юля очень обрадовалась возвращению своего друга, ведь это означало, что впереди еще много новых похождений. К тому же в их компании появился новый участник – Саша Кутузов. Это был светлый, высокий парень, тихий и молчаливый.
– Можно мы во дворе погуляем? – однажды спросила разрешения у меня Юля.
– Да, можно, – подумав, почему бы и нет, ответил я.
Через какое-то время в очередной раз я выглянул в окно проверить ребят на игровой площадке. Как и следовало ожидать, их там уже не было. Еще через несколько минут в группу забежал маленький мальчишка-посыльный, и сообщил, что меня вызывают к директору.
– Владимир Васильевич, скажите, пожалуйста, где у вас находятся Кутузов, Сальнов и Шутова? – строго спросила директриса, сверля меня своим пронизывающим, строгим и одновременно добрым взглядом.
– Они во дворе. Я отпустил их погулять, – неуверенно ответил я.
– А вот у меня совсем другие сведения, – хитро прищурившись, заявила она.
Оказывается, ребята в этот момент тащили в пункт приема металла огромную трубу, найденную в овраге. Когда они проходили мимо одного дома, из него вышла женщина, узнала наших воспитанников и благодушно выдала им тележку. Они покатили на ней трубу, а женщина тем временем дозвонилась нашему директору и обо всем доложила. После этого доноса, наш водитель тут же отправился за ними, но в детский дом компанию привезли уже с пустой тележкой и с деньгами в кармане. Трубу успели сдать.
– Деньги у них надо немедленно забрать, – велела директриса. – Не дай бог напьются. Всех ко мне в кабинет, срочно.
Трое искателей приключений, понурив голову, стояли в кабинете директора и целый час выслушивали, как их отчитывают за то, что нехорошо обманывать воспитателя, нехорошо лазить по оврагам и искать металл, нехорошо его сдавать, и все в таком духе. Когда речь зашла о деньгах, директриса велела немедленно отдать их ей. После скромных отговорок, Юлька, как предводительница компании, сухо буркнула Кутузу:
– Принеси ей деньги.
Кутуз отправился в группу к своему тайнику, но через некоторое время пришел с еще более грустным видом. Денег нет, их украли. Вернулись в группу мы все вместе и перевернули все, что можно, нигде не нашли.
– Не верьте им, следите за каждым шагом. Они врут, деньги просто не хотят отдавать, – предупредила директриса и наконец-то отстала от меня и ребят.
Если честно, даже я не поверил в то, что деньги украли. Но вечером, когда все поиски утихли и ребята смирились с тем, что впустую потратили время и силы на транспортировку трубы, ко мне подошел скромный и застенчивый мальчишка, один из воспитанников группы, и тихо сказал:
– А я знаю, где деньги.
– Да? И где же? – спросил я.
– У меня. Я когда на кровать к себе пошел, лег и увидел их на полу, рядом со шкафом. Я не знал, что это их деньги. Взял себе, а потом боялся признаться. Они бы и не поверили, сказали бы, что я специально их украл. А я просто не знал.
– Так, давай их сюда.
Он принес мне деньги, я ему посоветовал больше никому ничего не говорить. В сдаче металла я ничего плохого не видел. В детстве я сам жил на окраине города, и мы с друзьями часто собирали медную проволоку в мотки, а потом ее сдавали. На полученные деньги мы покупали себе всякие вкусности и было у нас такое чувство, будто лимонады, шоколадки и жвачки, купленные на эти деньги, намного вкуснее, чем то же самое, но купленное на деньги родителей. Только вот у ребят из детского дома не было возможности это сравнить.
Поэтому чуть позже я подозвал к своему столу Юльку, Сало и Кутуза.
– У меня для вас есть сюрприз, – сказал я и положил перед ними несколько сотен рублей.
Ребята от радости закричали и наперебой стали все выпытывать. Я ответил:
– Кое-кто их нашел, но я не буду говорить кто. Я вам их отдам, но вы потратите их сейчас же, при мне. И никому об этом ни слова. Договорились?
Конечно же, договорились! Счастливые и довольные они сразу же отправились в магазин, накупили кучу всяких лакомств и весь вечер с удовольствием их поедали, что даже не пошли в столовую на ужин. Потом мы еще долго с ними смеялись, вспоминая этот случай, и каждый раз я обещал ребятам, что когда-нибудь обязательно напишу об этом историю, которая войдет в книгу.
Что ж, я выполнил свое обещание.

Комментариев нет
03.10.2017


В столице состоялся крупный литературный фестиваль для детей и подростков «Книжники и книголюбы». Местом проведения выступили Музеи Московского Кремля, где были созданы экспозиции, размещающие издания современной отечественной детской книги. Среди них была представлена и работа доктора исторических наук Татьяны Пановой – энциклопедическая история «Древнего Кремля», основой которой послужил памятник древнерусской литературы «Житие Сергия Радонежского».

Для юных посетителей фестиваля и их родителей были организованы интерактивные программы «Как на Руси книги писали», «Малахитовая шкатулка» и «Создай свой орден», направленные на творческий процесс ознакомления детей с традициями русского книгоиздания и медальерики. Многие ребята весело и с пользой провели время за участием в викторинах. Для самых маленьких гостей были созданы все необходимые условия на специальной «Детской площадке».

Во время фестиваля состоялась презентация новых изданий, подготовленных музеями – иллюстрированная серия «Жизнь государева двора» с устройством быта в XVI-XVII веках, а также серия из нескольких книг, включающих «Царский пир», «Чему и как учили царских детей», «Царское платье», «Царская охота» и «Праздники и увеселения при дворе русских царей в XVII веке» и многие другие любопытные научные произведения для детей.

Комментариев нет